Между небом и землей

Саша слышал. Слышал рокот мотора и шум лопастей, но теперь этот звук казался не таким сладким и приятным, будоражившим, рождавшим то желание полной свободы, когда руки прирастали к штурвалу, и голубая пелена впереди, — небо, чёрт возьми, как будто тоже над ним издевалось, — становилась более прозрачной, позволяя увидеть, что там, за ней. Покрышкин чаще всего видел врагов, а с небом будто работал в паре, гоняясь за фрицами среди облаков, укрываемый судьбой, родной стихией и обещанием быть осторожным. Обещание Косте приходилось давать перед каждым отлетом — сначала это была вечно раздражавшая привычка, а потом она стала традицией. В небо — значит, далеко от Рокоссовского. Значит, в шаге от смерти. Значит, домой. Но и рядом с Костей тоже был дом, только поменьше, где стены не были окрашены в жемчужно-серый или бирюзовый, и где почти никогда не царило тишины. И здесь Покрышкину было хорошо, почти так же, как во время несения нелегкой своей службы, разве что непривычными были те дни, когда не свистел в ушах ветер, и не немело от холода лицо — было жарко и нежно оттого, что целовали в вечно шершавые губы, отбирали китель и обнимали в одной рубашке, через которую, конечно, можно было прощупать, как перекатываются мышцы под кожей Покрышкина, как он напряжен, не в силах привыкнуть к обилию ласки, что была дороже всех наград. Когда приходилось летать над горами Кавказа, Покрышкин очень часто всматривался в местность внизу, зорким глазом примечал небольшие живописные долины, где, наверное, неплохо было построить дом. Хотя бы для отдыха временами, чтобы вспомнить былые года — и чтобы ездить с Костей. Вот уж он, наверное, и не видел этой красоты, и признал бы, наконец, что Александр умел удивлять, что могучие пики и бесконечное небо над головой — то место, что им было так необходимо для того, чтобы вообще не разлучаться. Иногда находили такие думы — а если бросить всё и всех? Это ведь возможно. Потому что любить Рокоссовского в полную силу Покрышкин мог, лишь отодвинув других на второй план, забыв о целом мире. Иного выхода не было — подле Кости вечно крутились другие офицеры, надоедали ему, как Саша справедливо полагал, иногда и вовсе проявляли наглость, уводя прямо из-под носа. Рокоссовский виновато улыбался — видишь, без меня никак. Когда же ловили друг друга в руки, когда привычным жестом пальцы Рокоссовского скользили по выбритому затылку, Покрышкин срывался на неуклюжий комплимент, переминаясь с ноги на ногу — ты похож на небо, Костя. Банально, зато это была правда, а Александру кроме правды говорить ничего не хотелось, и хотелось ещё как-нибудь подняться с Рокоссовским в воздух, чтобы лично доказать, ткнуть восторженно пальцем — это ты, такой же необъятный, таинственный, и звёзды на твоих погонах те же, что горят ночами там, куда не дотянуться. — Хочешь со мной? — спросил Покрышкин, самую малость подремывая — откинулся себе широкой спиной на ноги Костеньке, прикрыв лениво глаза оттого, что чужие пальцы почесывали, гладили, наматывали темные пряди и тянули чуть болезненно всякий раз, когда хотелось отстраниться. Приоткрыв один глаз, Александр перевернул страницу книги, лежавшей на коленях. Признаться, глупый вопрос — конечно же Рокоссовский бы не отказался. Но он почему-то молчал. Дом командующего фронтом — уже черт знает какой по счету, Покрышкин не задумывался. Разве что где-то было обставлено получше, а где-то похуже — в этой же избёнке нашлось кресло-качалка, и настоящая русская печка, гревшая два тела жаром под одеялами, где можно было избавиться от формы и самому, и Косте помочь, и где тихим разговорам с долгожданной любовью не было предела. У Костеньки небо в глазах — Покрышкин засматривался на них чаще, чем на что-либо другое, точно зачарованный. Но внешне оставался собранным, отбивался неловко от поцелуев и горячего дыхания в макушку — мол, не время сейчас. Один раз даже локтем сильно двинул — нечаянно, конечно. Саша чувствовал. Чувствовал, как невольно сжались чужие пальцы в волосах, что без шипения просто невыносимо, и такое же резкое ослабление хватки. Теперь уж было точно не до книги — Покрышкин взглянул на часы. Поздно. Звёзды блестели за окном, и его собственные, те, что на груди, будто отвечали им изредка подмигиванием, блестя в тусклом свете. — Был на Кавказе когда-нибудь? — спросил Александр, хоть и знал, что Рокоссовский ответит «нет». Костя улыбнулся уголками губ — хватит вопросов. Саша проигнорировал. — А хотел бы? — Может быть, — услышал он, тёплое и немного усталое, и понял, что пора лечь, чтобы уснуть беспокойным сном военного времени — разве что позволительно было осторожно придвинуться поближе, к умиротворённому лицу и глазам как небушко, и недолго поводить пальцем по старым рваным шрамам на груди. Рокоссовский не возражал ему, не препятствовал в этом — его это как будто бы даже успокаивало. Покрышкин прикрывал веки с мыслью о том, что завтра придется улететь обратно на Южный фронт, и следующей встречи ждать он будет мучительно долго, а ещё предстояло дать очередное обещание беречь себя, хотя он не мог этого сделать, и он говорил об этом — открыто и честно, не отводя взгляда. Окутанный теплом нагретой печи, Рокоссовский напоследок лишь чуть сдавливал его пальцы в руке — дай обещание сейчас, чтобы было наверняка, дай. Для тебя царапина от пули на подбородке — пустяк, а я тогда тебя готов был ударить, чертов ты дважды Герой Советского Союза, бесбашенный при всей своей собранности, разве что только немецкие самолёты не таранивший. Если бы требовался такой риск, Покрышкин бы и на это пошел. В день отлёта он просыпался очень рано от странного чувства беспокойства, а печь уже успевала остыть — только объятия Кости оставались горячими, точно питались его душевным теплом. Покрышкин при всем желании остаться в них подольше, вставал практически сразу — Рокоссовский ворчал, как медведь, и сонно бормотал «куда так рано?». С каждым разом всё меньше времени, подумал с печалью Саша, но лицом почти не изменился, и долго сидел подле спящего Кости, предаваясь недолгим страхам за то, что при следующей встрече кто-то из них обязательно разлюбит, не выдержав долгого ожидания. — Я тебя буду много вспоминать, — Покрышкин смотрел на небо, когда они вышли в назначенное время. Рокоссовский всегда провожал его. — Во время каждого вылета. — Так часто не надо, — усмехнулся Костя. — Умру от икоты. А в глазах другое — о себе помни, Покрышкин, иначе куда я подамся без тебя, с одними потрёпанными фотокарточками в кармане, не зная, кто убил тебя, сердце моё. Не зная, где захоронили твое тело. Саша обещал. — Я напишу тебе, — сказал он, понимая, что выполнение этого желания Кости задержит на долгое время. Но выполнит. И Рокоссовский выполнял свое обещание — всегда целовал открыто, словно ничего не боялся, и Покрышкин слегка застенчиво отстранялся с тихим «осторожно». — Пообещай, что будешь беречь себя? — Клянусь, я буду, — Александру не впервой лгать. За Рокоссовским оставалось последнее слово — вернее, короткое прикосновение к подбородку, большим пальцем заново начертить оставшийся шрам от пули. Покрышкин улыбнулся уголками губ — приятно, хоть и мало. — Я буду о тебе помнить, — сказал он ласково снова, имея в виду, что запомнил все их ночи на теплой печи под одеялами, все их вечера чтения друг другу, если выдавалось свободное время. Даже все поцелуи. Небо приняло его в свои холодные объятия, и Покрышкину впервые так сильно захотелось остаться рядом с Рокоссовским, на земле.