Мы порознь

Исаев, хитрая такая сволочь, перед всеми строил из себя непонятно что — среди летчиков он авторитетом не пользовался и напрасно, по мнению Александра, распушал перья, пытаясь себя показать. На любые имевшие вес предложения летчиков он только фыркал и отмахивался, и стоило взгляду его прищуренных небольших глаз наткнуться на Покрышкина, как начинало казаться, что его трясет от неприязни и злости. Саша поднял глаза к небу и подумал о том, что неплохо бы сейчас увидеться с Рокоссовским — прилететь к нему в штаб и остаться вдвоем на целый день, чаевничать и обниматься, точно сто лет не виделись. Знаешь ведь, чувствуешь как-то подсознательно, что ждал, волновался, писал письма, в каждом из которых первым вопросом всегда оказывается «всё ли хорошо?». Покрышкин никогда не имел привычки жаловаться на начальство — единственное, с чем у него возникли в последнее время проблемы, — да и Исаев не казался фигурой столь грозной, но спустя пару месяцев, когда стало уже не просто понятно, что его, Покрышкина, и заслуженными наградами стали обделять, и предложения его дельные пропускают мимо ушей, внутри затаилась острая обида, которая в самый неудобный час вылезала наружу, колола, волновала, и руки неуверенно управлялись со штурвалом, всё валилось и шло не так, как обычно. Проклятый Исаев… Вот и Костя, словно душой своей чуткой догадавшись о том, какие у возлюбленного неприятности, донимал его в письмах скрытыми попытками что-то да выпытать. И всякий раз Саша, беря чистый лист, чтобы написать ответ, очень сильно хотел выговориться, признаться — комполка меня терпеть не может, ни во что меня не ставит, как будто на моем месте и вовсе никого нет. Потом желание чуть угасало — от стыда за то, что он ещё и намеревался кому-то жаловаться, словно маленький ребёнок. Да даже не кому-то, а Рокоссовскому. Того бы это точно не устроило. Исаев перестал надолго отпускать его из расположения полка, плевался, вступал с грубейшие со своей стороны ссоры, требуя присутствия Покрышкина на Южном фронте, а не где-то ещё, ибо, мол, не прохлаждаться его сюда отправили, а дело делать. Александр не решился насмешливо уточнить, выполнял ли Николай Васильевич свои обязанности с таким же рвением — кругом и так все знали, что Исаев успел наломать дров, чуть не передал нескольких молодых истребителей командиру соседнего авиаполка, не подумав при этом, что тот хотел взять их хитростью, чтобы потом не вернуть. Покрышкин не объявлял никому личных войн, и Константин напутствовал его точно так же, но на сей раз черт знает что подтолкнуло его начать конфликт первым, сцепившись с Исаевым как двое псов из разных дворовых свор. Можно было закрыть глаза на то, что командир упорно не принимал и запрещал различные новшества, чуть не вырвал однажды у Александра из рук записную книжку со схемами полета и усовершенствования пулеметов, однако простить ему запреты на вылет было невозможно — Покрышкина ждал Костя. Ждал, с нетерпением писал, как красиво здесь весной, вкладывая в конверты цветы и листья, и до ужаса обидно было разочаровывать, и уж совсем ужасно стало бы, если бы Александр признался в настоящей причине. Нерешительной в такие моменты рукой он выводил на бумаге, что сломался двигатель, что инженер носился с баком от самолета, пытаясь починить… Лгать было неприятно. Нехорошо. На душе после малейшего вранья начинали скрести кошки, да так, что невозможно было книгу в руки взять, и Покрышкин по десять раз переписывал письмо — то так, то этак, но ничего бы всё равно не изменилось. Уже во второй раз Рокоссовский останется без него, а Александр так и не смог побыть с ним, напитаться его теплом, чтобы воевать с новыми силами. Оттого, быть может, и летать стало не в радость, а счет всё никак не увеличивался — даже на один сбитый самолёт, а у Исаева взгляд загорался всё большим превосходством — видишь, Покрышкин, ты без своего героя никто, и новшества твои ни на что не сгодятся. Александр в отместку попросил инженера по вооружению спарить гашетки пулеметов и пушек. Злость и обида даже не думали уходить — кажется, не было до Исаева человека, который был до такой степени Покрышкину неприятен. Даже внешне он вызывал острое отторжение — круглолицый, с извечно прищуренными глазами, как будто близорукими, невысокого роста, с маленьким и тонким ртом, никогда не убавлявшем язвительного тона. Стоило Александру глянуть на него, и он понимал, что с Рокоссовским Исаев даже рядом не стоял, хоть и было в его кривляниях, попытках возвыситься над остальными, напускном и неискреннем благородстве, и фальшивой доброте что-то, напоминавшее о Косте. Разница была существенная и заключалась только в одном — Рокоссовский, любимый Сашей до одури, ласковый и справедливый, никогда в жизни никому не солгавший и зла намеренно не сделавший. Исаев — полная ему противоположность, и даже более худшая, чем можно себе представить. Саша чувствовал при каждой встрече, как Костя дорожил им, как берег — специально приезжал пораньше, перед его прилетом, и следил с земли, как он снижался, чтобы не дай Бог не разбился, чтобы не случилось какой беды, и Покрышкин, ощутив привычный уже легкий толчок, осознав, что кончено, что приземление прошло успешно, знал — Рокоссовский уже стоял где-то там, чтобы заботливо подхватить под локоть, хотя легкое головокружение проходило с первыми же шагами. Саша всегда его легонько отпихивал, больше в шутку — это были слабые всплески той прежней самостоятельности, в детстве казавшейся другим такой смешной, а взрослым достойной уважения, однако Костя всё равно, минуты через две бодрой ходьбы к машине, исподтишка, осторожно подставлял руку, и Покрышкин в глубине души был за эти ласковые жесты очень благодарен. Было приятно и спокойно — оттого, что перед Рокоссовским не надо было всё время корчить сдержанного педанта, к стыду Александра, так похожего на образ Исаева. Уж про комполка в такие моменты вспоминать вообще не хотелось, не хотелось ассоциировать себя с ним хоть в каких-то вопросах — хотелось всеми мыслями быть рядом с Костей. Так было всегда во время их встреч, а потом будто кислород перекрыли. Исаев не давал разрешения покинуть полк — упорно, один раз даже стукнув кулаком по столу, и Покрышкин вновь ушёл ни с чем, а вечером, сидя у себя, израсходовал тонну бумаги, не зная, как сказать, что не приедет и в третий раз. В третий, черт возьми, раз — от одного только осознания этого в голову прокрадывались какие-то панические мысли. Если Костя явится, будет так стыдно… На следующее утро Саша не отправил Рокоссовскому ни строчки из болезненной гордости — лучше уж ты, Костенька, совсем не будешь знать, что здесь происходит, а потом, когда всё уладится, когда закончится… Через два дня Исаев вызвал Покрышкина к себе и с ходу же придавил к стене, хлопнув дверью. До того омерзительно было чувствовать эти руки, сжимавшие собственнически, как будто бы комполка имел на это право, и слышать его шепот куда-то в район шеи, где бился бешено пульс, пока Александр в шоковом состоянии пытался понять, какого черта тот творил. — Ты же, Сашенька, умный, сразу мне приглянулся… — шептал Исаев, схватив его лицо в свои ладони, пытаясь заставить смотреть только на себя. Комполка, старше его на два года, не переносивший самостоятельности Покрышкина и его обширных тактических знаний — и вдруг полез с объятиями, а дальше всё хуже и хуже, всё откровеннее и откровеннее показывая, что Сашу отсюда не выпустит, пока своего не получит, а вернее того, что принадлежало всего одному человеку на этом свете, до которого даже добраться нельзя. Исаев нёс чушь, пачкая своими прикосновениями грудь и плечи, уже с наглостью накрыл ладонью ремень, но Покрышкин с ловкостью ужа вывернулся из его отвратительных объятий и выскочил из кабинета как ошпаренный, не зная, где теперь укрыться, чтобы Исаеву не пришло в голову прийти за ним снова — так же нагло, излучая твердое и непоколебимое «мне всё можно», от воспоминания о котором к горлу подкатывала кислая тошнота. Писать Рокоссовскому? Ну уж нет. Как тут идти на вылет после произошедшего, как зайдешь в офицерскую столовую, где вполне мог сидеть Исаев? Иного выхода не было, и Александру приходилось, стиснув зубы и успокаивая себя ласковой мыслью о Косте, выполнять всё, что от него требовалось, оставаясь у комполка на виду — но тот вдруг как будто бы притих, и больше ничего подобного не случалось. То ли мечты о встрече с Рокоссовским помогли, то ли Николай Васильевич испугался, что Покрышкин доложит куда следует обо всем — но дальше всё пошло как и раньше. В конце лета пришло письмо от Кости — написанное взволнованным тоном, нервно-ласковым, вопрошающим, куда Саша пропал, может быть, предыдущее просто не дошло, затерялось где-то в ворохе остальной кучи. Покрышкин читал его, сидя на своей койке с железными пружинами, и чувствовал вину перед Рокоссовским за то, что в очередной раз всё скроет от него ради его же блага, но в конце на каком-то моменте не выдержит и признается, что Исаев пытался с ним делать, виновато уткнувшись серо-голубыми глазами в землю. И хоть дать отпор получилось, но даже три хождения в баню не смыли с Покрышкина оставленной грязи, и он ходил, оглядываясь и опасаясь, что другим людям она тоже видна, а уж Костя её точно заметит — не зря столько раз касался там же, где и комполка, целовал Сашу всюду, как была возможность, не оставляя на теле ни одного места, где бы не дотронулись губы. Заранее уже зная, что подозрения его окажутся верными, Покрышкин с тяжелым сердцем принял некогда долгожданное разрешение на вылет — не зашёл к Исаеву в кабинет, чтобы назвать дату возвращения, а заодно, может быть, и выяснить причину его такого внезапного согласия. Если позволить себе увидеть комполка ещё раз настолько близко — его стошнит. Потому Александр, обойдясь без длинных прощаний с товарищами, взмыл в небо быстрее обычного, чувствуя, как немного онемели пальцы, и сердце куском свинца ухнуло куда-то вниз. Рокоссовский ждал его, потому что Саша предупредил его о прилете, хотя очень не хотелось этого делать, и когда он выбрался из кабины, то навстречу шёл на едва слушающихся его ногах — эта слабость насторожила его, ведь раньше ничего подобного не бывало. Неужели так заметно, подумал Покрышкин, видя, как улыбка мгновенно исчезла с лица Кости, и тот первее поспешил к нему. Неужели всё из-за Исаева, неужели так страшно сейчас и одновременно так сильно хотелось высказаться, потому что такое нельзя было утаивать — тем более от Рокоссовского, которого любишь так, как никого не любил. — Саш, ты себя нормально чувствуешь? Покрышкин слабо пожал плечами и жестом попросил Костю, чтобы поехали поскорее к нему, к теплу печи и к терпковатому табачному дыму, чтобы оказаться, наконец, в более-менее комфортной обстановке, и локоть свой тут же высвободил из чужой хватки, качнув головой — не сегодня, не сейчас, когда кто угодно увидит. Всю дорогу Саша пытался идти впереди, в одиночестве, нахохлившись и впервые за все время словно прячась от ласковых голубых глаз, и отгонял мысли о том, чтобы прямо сейчас к Рокоссовскому обернуться и сказать сбивчивым, извиняющимся тоном — ты прости, что я нежность твою отвергаю, просто… А что просто? Покрышкин так и не ответил на свой же вопрос. Когда приехали и зажгли свет, принявшись возиться с чаем, Саша снова почувствовал, как Костина ладонь обняла осторожно за плечо, пытаясь приласкать, узнать все-таки, отчего всё это, может, случилось что в полку? Терпеть это мочи не было — и Покрышкин обжёг Рокоссовского тяжелым, утомленным взглядом, таким, который мог сказать больше, чем несколько виноватых слов, которые пришлось бы долго подбирать, чтобы ни в коем случае не звучало как жалоба. Отчего всё ещё так тяжело? Он ведь дал отпор, он смог уйти. Александр не знал. Костя, поджав губы, отчего лицо его сразу приобрело какое-то безразличное, даже жестокое, с обидой выражение, сказал, что управится сам. Покрышкина никогда с такой холодной вежливостью раньше не прогоняли и он, слегка пожав плечами, отступил сначала на шаг, потом на два, потом и вовсе ушёл к печи, чтобы погреть руки. Чувствовалось, что подозрение шевельнулось в горячей широкой груди, под ребрами, в сердце, биение которого Покрышкину столько раз удавалось различить, обнимая на прощание и при встрече, и оттого стыд захлестывал всё сильнее, язык отнимался — спроси Костя что-нибудь, Александр бы ответил коротко и с беспричинным раздражением, хотя Рокоссовский за все время ни слова ему плохого не сказал, что уж говорить о делах. И когда он подошёл в третий раз, чтобы без слов опять приласкать, провести ладонью по волосам в успокаивающем жесте «всё в порядке», Покрышкин не сопротивлялся, потому что в третий раз отталкивать Костю было опасно — вдруг больше не вернется? — Так что там с письмом? — услышал Саша негромкий голос и улыбнулся слабо, устремив взгляд на печку. — Потерялось, — ответил он, поводя плечами — это Костя сначала надавил руками, а потом поцеловал. Покрышкин почти ощутил, как трещат стены его крепости. — Правда? Контрольный вопрос, догадался Александр, и под мягкие, успокаивающие прикосновения, прижав большую ладонь покрепче к плечу, сказал: — Тебе не солжешь, Костя. Я на него не ответил. Он ожидал, что ответом ему будет долгое молчание, и почти не удивился. Рокоссовский не ругал, когда узнавал, что от него что-то скрывали, и тем хуже было это делать. — А я думал, почему так солнца мало за всё лето. Неба голубого почти не видел. Не видел неба — значит, Покрышкина не видел. Александр подумал о том, что и впрямь за всё лето смеялся, пожалуй, всего несколько раз, а уж счастлив был и того меньше… Он посмотрел в маленькое оконце и увидел, что ночной бархат прозрачно чистый и на нём блестят звезды. Отличная погода для полёта. Только так сильно хотелось сейчас остаться на земле — прости, небо, но спокойствие Кости дороже, важнее. — Никогда не знаю, что ответить на твой вопрос, — сказал Саша, позволяя Рокоссовскому сесть рядом — не стал больше отталкивать, и даже ладони свои дал подержать в руках, глубоко вздохнув. Вязковатое тепло печки навевало легкую дремоту, но спать было нельзя, иначе Покрышкин дал бы закутать себя сначала в плед, а потом поддался бы на уговоры и лёг, прикрыв глаза, а Костя водил бы пальцами по его красивым, но очень уж суровым чертам лица, помогая уснуть и встречая слабое, притворное сопротивление. И действительно — не знал. Хорошо или плохо? Сейчас, наверное, хорошо. Даже восхитительно, подумал Покрышкин. Как будто отпустило немного, и свинец из сердца пропал. — Хотя бы примерно пиши, как идут дела у тебя, — усмехнулся Костя. — С тобой шли бы получше, — Саша прикрыл веки, нахмурившись по привычке, и покрепче сжал его пальцы. — Вот скажи мне, кто теплее — ты или печка? Ответом ему был тихий и какой-то ласковый смешок. Покрышкин понял, что вопрос был глупым — ответ на него ясен с самого начала.