Твои башни порастут олеандром

Корво каждый камень в стенах своей камеры наизусть знает, каждую трещинку, каждую тень. У него было достаточно времени, бесполезного совершенно времени, чтобы зазубрить ландшафт комнатушки на зубок, на отмеренное с математической точностью количество шагов от одного угла до другого. И мирок этот, единственный мирок последние несколько месяцев, теперь зеленой ряской заплывает. Трескается стеклом под напором чьего-то каблука. Корво будто вдыхает эту стеклянную пыль: легкие надсадно горят, но отплевываться выходит лишь сухим воздухом, ни единого лепестка не падает на тюремный пол. Будто он не должен расплачиваться за сердце Императрицы, истекшее кровью. Цветы не прорастают сквозь тело Лорда-Защитника и, боль в груди не связана с тем, что он не спас свою возлюбленную. Сквозь удушье, неумолимое, как приход темноты, доносится: — Ради всего святого — пусть его Чужой заберет. И эта злая нелепость, противоречивая конструкция из слов, которые порядочные люди и не должны рядом ставить, подкашивает Корво окончательно. Он не думает о том, что вода из тюремного пайка сегодня была более затхлая, чем всегда. Как и не думает о том, зачем отравлять его, уже и так добитого и беспомощного. Корво сдается, потому что однажды уже проиграл в единственном сражении, в котором проигрывать ему нельзя было. Такое хуже смерти, в таком подлости больше, чем в подсыпанном украдкой яде. Корво не сопротивляется своей вине, и Бездна принимает его мягко, обнимает темно-синим бархатом. Это не покой, но кто обещал покой Лорду-защитнику, который не защитил — убийце, который не смог убить первым? У него меч должен быть засажен в грудь по самую гарду, а вместо этого влажный далекий шум (дождя? океана? десятка слитых в одно голосов?), рассыпающиеся в воздухе камни, на которых собственных шагов не слышно. Дышится вроде почти привычно и по привычке, но кажется, что воздух тут вовсе не нужен. Его вкус не перебивает яд на языке. Умирать оказывается не страшно и не больно. Только муторно-тоскливо, и глухое, лишенное звезд небо (небо ли?) над головой не обещает никакой надежды. Пахнет гниющей китовой тушей и сладкими ночными цветами, пахнет всем и ничем одновременно. Корво на долю мгновения и вовсе думает: он сам придумал шумы и запахи вокруг, придумал рассыпающиеся в вечность дорожки и ненастоящие куски настоящего мира, грубо вклеенные в синь Бездны. Бесконечная пустота за обрывками декораций, иллюзия опоры, о которой не надо задумываться, не надо, не… Реальность здесь куда более тонка, чем леска канатоходца. Не стоит смотреть под ноги дольше необходимого — рискуешь увидеть, что никакой лески и вовсе нет. — Бедный, бедный Корво. Они пронзили сердце императрицы и твое — одним клинком… В Бездне не нужен воздух, мертвым не нужны легкие — хоть вырывай их из груди и засаживай ночными цветами, обожающими сырое мясо — но дыхание у Корво перехватывает. Не слова, а удар под ребра, от которого следы остаются черные-черные. Как глаза Чужого. Акульи ли, обсидиановые. От камня в них, пожалуй, больше: то же равнодушие, хоть истекай перед ним кровью, признавая себя жертвой. Но у Корво кровь не идет, ему только каждый вдох дается с трудом, невидимая хватка на ребрах, как объятия того, кого зовут отчаявшиеся и пропащие. Корво себя ни к тем, ни к другим не относит, может, увязнув в обеих категориях, как в болотной жиже. Но он помнит тухлый привкус последнего глотка из жестяной кружки с отбитой ручкой и знает, что Бездна не любит отпускать полученное. Корво не отчаялся — Корво умирает, а во взгляде Чужого что-то не по-людски ласковое мелькает. Левиафан размытым силуэтом проплывает в воздухе, который не воздух вовсе, а будто разведенная ворвань, та же, что сейчас из глотки вместо слов льется, вместо крови, затекающей где-то в стыки между плит. Говорят, к кому-то то ли Чужой приходит морским чудовищем, то ли они видит его образ в тех, кто, умирая, дарует топливо для машин и кость для проклятых амулетов. Только некоторые счастливчики (а счастливчики ли?) рассказывают о юноше, о гласе Бездны в облике юноши, о мертвом юноше, предлагающем живым сделку и свою метку в придачу, о юноше, что ходит незамеченным среди людей. И нет в нем ничего пугающе-неправильного, кроме глаз, конечно. Или Корво, находясь в начале и конце всего, пытается оставаться скептиком, не вглядываться в то, как сотни эмоций мелькают на этом обычном, совершенно обычном лице, не выражающем ничего. Чужой как океан — бесконечно меняющийся, извечно неизменный. Корво на такой глубине, что утонуть уже не боится. — Люди приписывают мне особую власть над их миром. Но я — песчинка, которая падает на чашу колеблющихся весов. Ты можешь умереть сегодня в своей жалкой клетке, без честного суда, без права отомстить… Бездна милосердна по-своему: в ней не чувствуется жизни, а значит — нет и страха смерти. Где-то далеко грудь холодит каменный пол каморки, где-то далеко боль, не способная расцвести, оплетает ребра, затягивая все туже. Но здесь, на осколках башен, во власти безвременья, от этого остается лишь горечь на кончике языка.  — …или ты можешь еще немного повеселить меня пляской среди чумы и хаоса. У Чужого трепещут ноздри и уголки губ приподнимаются — подобие улыбки, тень извращенного удовольствия. У Корво ничто внутри не откликается на брошенную в лицо издевку. Ему не предлагают честной сделки, до него по-настоящему нет дела, у него нет другой цены, кроме шанса развеять чью-то скуку. Но какое отчаяние заставляет видеть в непроницаемых глазах нечто, похожее на сочувствие?  — Они вырвали твое сердце, но я… я могу дать тебе новое, — вкрадчиво сообщает Чужой, и его словам хочется верить, вот только холод между ребер остается холодом. Пустым. Обвиняющим. Лицо Императрицы ускользает из памяти, остается неясным силуэтом, портретом в самом темном углу дворца. Здесь, где однажды окажутся все башни Дануолла, куда упадут все мертвецы с грудными клетками, полными цветов, находится место лишь для ее тени. Корво сдается, Корво признает себя виноватым и проигравшим — и это болезненно, невыносимо сладко… Чужой берет его за руку, интимно, как может любовник, равнодушно, как может скучающий бог. Его прикосновения почти неотличимы от прикосновения к камню, к ледяному океану, ко всему, что ощущается живым и мертвым, и ни тем, ни другим одновременно. Хочется согласиться на его знак, признать себя проклятым, позволить обрушить в Бездну все мосты, но слух щекочет все тем же полушепотом — ласковым, потому что эту ласку желают слышать, пустым, потому что в Чужом нечему отозваться на человеческую боль. — Еще рано, Корво. У тебя еще есть немного времени — считай это моим подарком. Корво чудится, что зыбкая опора ускользает из-под ног, и его вот-вот утянет вниз (наверх?), утянет все ближе к черноглазому богу, все глубже на дно Бездны. И ничего уже не изменится. Горло перетягивает невидимой бечевой, свинцовые объятия делаются непереносимо тесными. Кашель, напрасные попытки найти здесь воздух, вместо которого — сладкий, отравляюще сладкий аромат. Чужой наблюдает, непоколебимый, как к его ногам сползают, как одинокий белый цветок вылетает из синюшных губ то ли утонувшего, то ли повешенного, то ли спасенного в последний момент от казни. Чужой наклоняется, и Лорд-Защитник, глядя на того слезящимися глазами, решает, что все закончится сейчас: вырванным ли сердцем, сломанной ли шеей. Но пальцы тянутся не к самому Корво, а лишь подцепляют за самый кончик белый лепесток и подносят его к глазам. — Бедный, бедный Корво. Олеандр — ведь совсем не цветок Джессамины Колдуин. Удушье неумолимо, как божество Бездны, как яд, что прорастает в легких Корво, лопается бутонами, оставляя кровавые пятна на белом. — Цветок неверных мужей и преданных любовников. Цветок-предупреждение — которое ты не вспомнишь. Бедный, бедный Корво… Сквозь розоватую пелену собственных полопавшихся капилляров он видит другого юношу — мальчишку почти что — с глазами серыми, как камень, на котором он лежит. Олеандр, сбрызнутый кровью, сплетает слои реальности, куски, плавающие в Бездне. Олеандр сшивает живое и мертвое, уравнивая их своим ядом. И если Корво Аттано полагается родственная душа, то остается она там, на жертвенных камнях, оплетенных цветами. Здесь же — лишь призрак, за который не уцепиться, который не удержать. Пальцы соскальзывают в пустоту. Чужой оттирает черно-багровые капли из уголков рта Корво, и боль на мгновение отпускает того. Она вернется, когда самого Аттано вернут в клетку, и он сможет вспомнить свою Императрицу, сможет назвать белый огонь в легких справедливым наказанием выжившего. Когда Корво забудет, что его родственная душа мертва уже четыре тысячи лет.