I smile

Пак Чимин кое-как вытягивает гудящие ноги, сидя на заднем сиденье минивэна, везущего всех семерых, уставших и сонных, в какое-то очередное бог-знает-куда. То есть, конечно же, направление движения автомобиля известно далеко не только высшим силам, но и менеджеру, водителю, и, может быть, даже Намджуну, потому что он хоть и лох, но ответственный. Но для Чимина пункт назначения не имеет решительно никакой важности, и стремление узнать судьбу своего ближайшего будущего сводится к абсолютному нулю. Пак Чимин кое-как вытягивает ноги, хотя это весьма затруднительно в условиях слишком уж тесного пространства. Сидящий перед ним Техён тихо и, в целом, довольно беззлобно ворчит о том, что его кресло безбожно шатает от чужой возни, и Чимин бурчит тихое "сорян". Ноги никак не вытянуть, колени ноют, поясница тоже, но мысли об этих неудобствах кажутся спасительными и даже умиротворяющими. Чимин устраивается несуразным большим кошаком, снежным барсом, или например, пумой, вздыхает и старательно смотрит в окно, в синие рассветные сумерки, от которых даже через стекло тянет промозглым холодком. В ушах наушники, новенькие капельки фирмы Sennheiser вталкивают биты невероятной глубины прямо в мозг, и Чимин тонет в них, не отвлекаясь на содержание текстов, имена исполнителей и жанры. За окном все сине-серое, в салоне еще мрачнее, только левую щеку сладко покалывает и даже жжет. Наверное, этого не замечает никто, ни один из дремлющих пассажиров, и Чимин, в глубине души, этому несказанно рад. Он хорошо воспитанный, добрый и даже ласковый ребенок, но иногда так нужно, чтобы было что-то максимально личное. Только твое, как тайна, как сокровище. Что-то, чем никогда ни за что не поделишься, за что будешь воевать даже, если конечно кто-то позовёт на войну. На флаге Чимина, без вариантов, было бы солнце. Слева, на том же заднем сиденье, сладко позевывая, сидит Чон Хосок, и мечтательно смотрит в пустоту прямо перед собой. Хосок, простой и совсем не вычурный, понятный и вкусно пахнущий мятной жвачкой, лосьоном после бритья, малиновым сиропом, который тот добавляет в двойной американо, немного потом, и ещё сотней невероятных простых, но волшебных вещей. В непомерно огромном зелёном свитере, в дурацких джинсах, настолько рваных в области коленей, что можно было бы и вовсе не надевать их, в тяжёлых жёлтых ботинках, явно сосватанных модником Тэхёном. Во всём этом Хосок выглядит совсем маленьким и тощим, как щепка в стоге сена, как бумажная палочка, на которой держится облако сахарной ваты, но ему, кажется, нравится, и Чимину самому вдруг становится как-то уютно. Наверное, - думает Чимин, - он уже видит свои смешные сны, просто забыл закрыть глаза. С этим хёном и не такое еще случается, да уж. Пак Чимин отрывает взгляд от ничем не примечательного пейзажа за окном, и бросает на Чон Хосока только короткий взгляд, малюсенький совсем, и снова отворачивается к проносящимся мимо улицам, снова тонет в битах. Долго смотреть на Хосока, как и на то солнце, что болтается высоко в небе, довольно сложно. И в этом есть одновременно что-то смешное, милое и трагичное. От долгого взгляда на солнце болят глаза, от долгого взгляда на Хосока болит что-то, чему знатоки человеческой анатомии так и не выдали названия. У Чимина в груди есть сердце, вернее - Сердце, и оно огромное, наверное, как у взрослого кита. По крайней мере, самому Чимину так кажется, потому что оно не влезает в грудь, давит на лёгкие, горло и мозг. Со всеми вытекающими последствиями. Улицы сменяют трассы, трассы сменяют переезды, рекламные щиты и круглосуточно яркие витрины магазинов, сумерки из синих становятся белесыми, когда одна из песен все же прорывается в сознание. Наверное, она чем-то даже похожа на ту музыку, что они создают всемером, на ту музыку, в которую ежедневно впитываются их души, их чувства, и мысли непомерно сложного и глубокого Ким Намджуна. Только вот их музыка до крови тоскливая, грустная, болезненная. Словно каждому из них не меньше восьмидесяти, словно у каждого из них все девять кругов за плечами. А эта песня, что прорывается в сознание, вроде бы такая же тоненькая, такая же пронзительная, но светлая-светлая, что Чимин невольно улыбается, прикрывая глаза. Машина мчится навстречу рассвету, Чимин ставит песню на повтор, а потом вынимает правый наушник из уха и, не глядя, протягивает его Хосоку. Тот, как ни странно, вздрагивает всей своей зелёно-джинсовой кучей, берёт проводок без лишних вопросов, и вставляет чёрную капельку в ухо. Прислушивается, словно осторожно пробует на вкус, и, кажется, удовлетворённо кивает. Чимин, правда, на него не смотрит, он снова слепо глядит в окно, и улыбается себе, своим мыслям, и грустной, но светлой песне, звучащей теперь словно наполовину. Чимину хорошо, сонно и очень спокойно, потому что Хосок рядом. Песня повторяется снова и снова, китовье сердце стучит в груди размашисто и громко, при этом удивительно легко попадая в лёгкий частый ритм, звучащий в единственном наушнике. А когда солнце, октябрьское солнце, по-утреннему холодное и белое, но ещё обещающее немного настоящего тепла днём, в один миг вспыхивает над горизонтом и заливает салон минивэна, несущего семерых сонных людей в какое-то очередное бог-знает-куда, всё ещё не глядя, на ощупь, как в весёлой детской игре, Пак Чимин тянет руку, крадётся пальцами по кожаной обивке сиденья, и мизинцем осторожно касается края тёплой сухой ладони, расслабленно лежащей рядом, словно дремлющей. И ничего не происходит, только солнце встаёт потихонечку. Ничего не происходит секунды, секунды, секунды от начала куплета до середины припева. А потом на взвивающемся, кажется, к самому небу, «я улыбаюсь», Чон Хосок тихо усмехается, и берёт Чимина за руку. Солнце золотит абрис профиля смешного Хосока, и Чимин думает, что солнцу на солнце смотреть совсем не больно, должно быть, не слёзно. Наверное, думает Чимин, они с Хосоком такие славные приятели. Хосок держит его за руку, едва заметно поглаживает большим пальцем основание ладони, очень личной, тайной, секретной лаской. И не смотрит на таящего, тонущего в себе самом, в этом рассвете, в этом ритме, в сонме едва уловимых запахов, Чимина. Хосок смотрит в свой телефон, Чимин смотрит в окно, и их пальцы переплетены лениво и сонно. А потом у Чимина в кармане вибрирует телефон, он долго добирается до него, не отпуская руки хёна, а потом долго-долго смотрит на короткое «ты мне тоже». Это так мило и глупо одновременно – держаться за руки, и писать друг другу сообщения, но в целом очень хорошо. Чимин улыбается от уха до уха, а потом кусает губу, наконец, сменив песню в плеере, и, немного хмурясь, пишет ответ. «В моём случае правильно будет «я тебя тоже», хён». И да, это признание, это настоящее признание, а Хосок не дурак, хоть и дурень, но он совершенно точно понимает всё и сразу, когда читает это сообщение. У Чимина сердце в груди, огромное, как у взрослого кита, пылает и почти не бьётся, пока солнце поднимается в истошно синем октябрьском небе, пока машина паркуется у здания агентства, пока Хосок, помятый и сонный, не шепчет прямо в ухо «я тебя тоже, и, между прочим, давно», выходя из машины и шумно потягиваясь сразу после. Сердце от таких слов замирает вовсе, на целую секунду, а то и на две, а потом просто начинает биться снова, ровно и чётко. А солнце поднимается себе, поднимается себе высоко, на тринадцатый этаж, и Чимин просто идёт за ним, напевая про себя одну из ничего не значащих светлых песенок. OWARI