это был я.

это был я, надеждами соткан; это был я, кто всегда «до скорого» и никогда «до завтра».

Он не помнил, когда появился Ренджи. Подобрался тихо, украдкой, слился с обстановкой, с безлико-бежевыми стенами университета, с серой плиткой переходов и плакатами рок-групп на стенах квартиры; подкрался за прикрытием отвлекающих маневров и факторов и очнуться дал, когда был уже слишком близко. Когда в сообщениях на паре — Ренджи, когда в толпе — ярко-красные волосы и ломаные линии татуировок, когда на потертом зеленом диване — широкие плечи и слишком пристальный взгляд, когда в мыслях, в действиях, в каждом вдохе — Ренджи, Ренджи, Ренджи. Ренджи… А вот Хисану помнил. Вошла в кабинет неслышно, тихо, сжимая в тонких пальцах ремень наплечной сумки, смотря бесстрашно на уже собравшихся студентов, теперь — одногруппников, пройдя совсем рядом, так близко, что ощутил запах ее духов, легких, сладковатых, с нотками полевых цветов. Каждый день новая, каждый день разная, сегодня — в летящем легком платье и босоножках на каблуках, завтра — серьезная и строгая в черной рубашке под горло и балетках, вчера — улыбающаяся, с искорками в глазах, с увешанными браслетами руками и принтом на светлой футболке; вошла в его жизнь так же легко и тихо, и с первого взгляда понял — пропал. Словно с головой в омут глаз, словно полет с крыши, словно сбивающееся дыхание и щекочущее чувство где-то в горле, словно она вдруг стала самой красивой и самой лучшей, хотя едва ли она помнила, как его зовут. Ренджи, кажется, уже тогда был. Не кажется, был, точно, слушал восторженный бред о том, какие же у нее красивые плечи, трепал по темным волосам, сквозь зубы шутил невпопад, скабрезно и пошло, и почему-то — отпускало. Отпускало, помогало вдохнуть полной грудью, забыть на время; Ренджи брал его за рукав и вел в очередное «там круто, тебе понравится», угощал ромом с колой и темным шоколадом со вкусом морской соли, в очередях и переходах поддерживал под локоть и за него делал заказы в кафешках; от него пахло мандаринами, дешевыми сигаретами и дешевой краской для волос, иногда — машинным маслом и бензином, и смех у него был короткий, отрывистый. Ренджи клал на себя большой и толстый — шлялся по морозу с душой нараспашку, курил взатяг с аллергией на сигаретный дым, запивал таблетки от головной боли дешевым коктейлем из жестяной банки и прокалывал себе уши сто раз использованной иглой: в правом — пять дырок, в левом — две; Ренджи завязывал ему шарф и застегивал куртку, кормил с ложечки собственноручно приготовленным куриным бульоном, когда Бьякуя болел, опускался на одно колено и завязывал шнурки на чужих черных кедах двойным узлом, читал на ночь Бальзака и Фрая, чтобы легче было заснуть, писал в потрепанном блокноте тексты песен и каждую посвящал ему, наигрывая на гитаре с треснутой декой, вел домой из бара, пьяного в хламину, поддерживая бережно, словно фарфоровый или хрустальный сосуд, прикладывал лед к разбитым о стену костяшкам, потому что «Ренджи, она сказала, брюнеты не в нее вкусе!», и все смотрел, смотрел, смотрел, пытаясь прочитать… А Бьякуя все отводил взгляд. И все бегал за своей холодной, неприступной, как Снежная Королева, которой совсем не нужен такой вот паршивый Кай, у которой в зачетке — ровный столбик пятерок, в волосах — ветка сакуры за аккуратным ушком, в глазах далекий океан, Вселенная, просторы космоса, где один человек вряд ли значит хоть что-то, где пропадаешь в один миг, в сотую долю секунды, стоит лишь посмотреть; у нее — ни татуировок, ни лишних проколов, аккуратные серьги-гвоздики и кулон на тонкой цепочке, вся жизнь — по графику, по принципу, пример для подражания и «такими надо быть», совсем другая, недостижимо-идеальная и далекая, как будто до нее — миллионы световых лет, а не пару шагов по коридору; и как у каждой звезды, у нее наверняка был кто-то, кто ее открыл и приковал к себе своим именем. И этот ее свет ослепил так сильно, что незаметными стали очевидные вещи. Ренджи был пьян и, кажется, под таблетками; обнимал за шею, жался, как брошенный хозяевами помойный кот, мокро целовал в шею и скулы, цеплялся шероховатыми пальцами за чужую водолазку и все шептал сорванным, охрипшим, пропитым и прокуренным голосом: почему она, почему она, ей же плевать на тебя, а я тебя люблю больше рома с колой и своей гитары, а я буду рядом, я сберегу, утешу, согрею, почему все-таки она… К поднятой ладони потянулся с затаенной надеждой, с дорожками слез на щеках, со взглядом побитой собаки и с ним же рухнул на землю, сбитый с ног крепкой пощечиной. Выл потом, скулил тихо, пытался подползти и обнять за ноги — отлетел в сторону, помойных котов пинали и будут пинать, смотрел вслед долго, до последнего ждал, что вот сейчас обернется, подойдет снова, опустится рядом, скажет: «Я пошутил, передумал, исправлюсь, пойдем домой, я заварю тебе чай?»; без толку ждал, без смысла, Бьякуя в тот момент думал лишь о том, что завтра обязательно признается ей. И ни капли о том, что частичку себя оставляет на ледяном асфальте. Она согласилась, сказала: «Давай попробуем», частичку космоса протянула на раскрытой ладони, ласковой морской волной поцеловала в щеку, и думал — сейчас взлечу от восторга; с ней было размеренно, ровно, правильно, так, как нужно, по графикам, принципам и «делай вот так», две недели букетов, конфет и пушисто-розовых фильмов на экране кинотеатров, две недели сладкий псевдо-кофе, в котором от кофейных зерен одно название и осталось, две недели держать за руку и целовать в уголок губ на прощание, а на пятнадцатый день — «приходи ко мне». И вроде бы должен был прыгать до потолка, локти кусать в предвкушении, зайти в аптеку заранее и купить пять, нет, десять «чего-нибудь к чаю», а сам сидел на паре, смотрел в безликую бежевую стену, слушал монотонный голос препода и думал: какого хрена. Какого хрена я творю со своей жизнью, что я вообще забыл у нее в квартире, хочу рома с колой и привкуса соли на губах, а не ее приторный карамельный макиато, Ренджи, забери меня, Ренджи, Ренджи, Ренджи… Но не забрал. Не пришел. Не ждал. Она лежала под ним, хрупкая, нежная, светлая, раздевала медленно, легко целовала, клала его слишком большие руки к себе на узкую талию и все смотрела в глаза, мол, чего же ты ждешь? Не этого ли ты хотел, не об этом ли мечтал долгими ночами; ну же, целуй, бери, вся твоя, открыта до предела, на все готова, только шепни. У нее нет ни татуировок, ни лишних проколов, в ямочке между ключицами — родинка, которую, наверное, нужно обвести языком, и волосы у нее иссиня-черные, не красные, не алые, и пахнет от нее цветами и страницами книг, и в глазах когда-то был космос — теперь понял, что «был». Его куртку она выбросила из окна. До безликой новостройки на окраине города не бежал — летел, не чуя земли под собой и бьющего в лицо холодного ветра, чуть не сбил с ног нескольких прохожих, сквозь переходы, светофоры, улицы, к волосам цвета крови и тлеющего огонька сигареты, к ломаным татуировкам-линиям, к шраму на предплечье и грубым пальцам с мозолями на кончиках; у него не было в глазах космоса, и философов древности он не цитировал, зато берег, согревал, закрывал собой от всего мира и тяжелых мыслей; он просто был, просто оставался, просто вставал за спиной и ладонь клал на плечо, это просто был он, это всегда был он, и лишь бы он все еще был. На седьмой этаж взлетел, побрезговав заплеванным лифтом, трезвонил в дверь, колотил ногами в такт биению сердца, и все слушал: вдруг услышит шаги? И услышал, выдохнул, стер с глаз почти что навернувшиеся слезы — успел. И, увидев, сам сделал шаг навстречу, первый поцеловал, вжимаясь губами в чужие, сухие, обветренные, огладил чужие плечи под черной футболкой, в губы же шептал наболевшее «прости», сам прижимался, сам терся о шею носом и пытался поймать чужой взгляд; все ждал, когда же оттолкнут, когда же скажут, что опоздал, когда же прикажут возвращаться к Хисане… Он не сказал. Потянул на себя, поцеловал в ответ, крепко и чуть горько от сигарет и кофе, куснул за щеку, назвав это местью, в ответ же шептал тихие, нежные почему-то признания, запускал пальцы в волосы и прижимался губами к почему-то мокрым векам. А после — пропустил в квартиру, на три оборота ключа запер входную дверь и к этой же самой двери прижал, обещая, что теперь никуда не отпустит и раз за разом целуя плечи. «Не сбегу» потонуло в первом тихом стоне. улыбнись. я тебе рад.