Философия бездны

Если посмотреть в бездну, бездна посмотрит в тебя. Обязательно. Лиззи не помнит, где и кто ей это сказал. Мастера Академии, потом — в отделе (ее наставник обожал аллегории) или гораздо раньше? Мысленно она выбила цитату, отныне свой тайный девиз, на своем надгробном камне. Тот завитой косой шрифт, модный в ее юности, позолота. Черный мрамор. Ей хотелось бы черный мрамор, строгий, изысканный, в блеклых темно-серых жилках. Жаль, что никто не знал. Черный кофе остывает в кружке. За окном медленно, степенно валит снег. Близится Рождество, вчера после смены они с девочками из канцелярии украшали офис, обряжали дождиком маленькие синевато-зеленые елки из пушистого пластика, вешали в холле красные и золотые шары. На окна прицепили гирлянды, моргающие забавными огоньками. Потом, проказливо перешептываясь, над дверью каждого кабинета повесили венки живой омелы, сделав исключение только для шефа — ему достался остролист, весь усыпанный алыми ягодами. Близится Рождество, за окном валит снег, и мистер Танака, огромный серый кот Лиззи, лениво шевелит хвостом, разлегся на подоконнике, паразит, жмурит глазищи. Лиззи смотрит в кружку. Кофе черный, горький. Она по-прежнему обожает сладкое, но мозги прочищает именно крепкий эспрессо без грамма сахара. Мозги. Было бы что прочищать, зло думает она. Дуреха, тетеря безмозглая. Без толку только училась махать шпагой, мечом училась? Лучше бы книги читала. Так в их обществе и не принято как-то было благородной даме иметь ученое образование. Пансион — пансион дал ей с верхом манер, которыми она почти не пользовалась, слишком эксцентричная и эмоциональная, привил ей любовь к кружевам. Кружева она до сих пор любила, надевала блузку с рюшками под строгий черный пиджак, вместо колготок под узкой черной юбкой носила чулочки с широкой кружевной резинкой. Никто не видит, а самой приятно. И каблуки она так и не полюбила, всегда надевала мягкие кожаные туфли с ремешками, старомодные, удобные туфли. Что же за меланхолия такая? Ее белая светлая кухонька залита светом электрической лампы, ее кот дремлет на окне, и она специально встала пораньше — успеть перед работой вымыть и высушить волосы. Волосы непослушной массой взбиваются вокруг лица. Они слишком кудрявые, чтобы стричь их коротко. Лиззи убирает их в высокий пучок, а прядки все равно выбиваются, и пучок к концу дня похож на сноп сена. Это совсем не элегантно. Надо уже что-нибудь придумать. Растрепанность сочетать с элегантностью (несколько эпатажной) может только мистер Сатклифф. Мистера Сатклиффа Лиззи робеет и в глубине душе не переносит. Она еще помнит нескладного, бестолкового дворецкого семьи Даллес, человека с неприятным острым лицом, в глазах которого то и дело вспыхивали безумные огонечки. Не такая она, конечно же, дура, какой себя считает. Просто время такое, зыбкое, утреннее. И кофе горький, на языке после него странный привкус. Лиззи много помнит, это вроде бы нормально. Та история поросла быльем, вымаралась из памяти коллег — как и другие истории, Лиззи не коснувшиеся или задевшие самым краем. Иногда она думает написать не мемуары (слишком претенциозно) — сборник рассказов, воспоминания о жизни, которая у нее была. Она начала бы их как раз так: «Если посмотреть в бездну…». Она тогда, давно, смотрела не в бездну — в черную воду незамерзающей грязной Темзы, и думала, какая вода, должно быть, холодная. Она стояла на Тауэрском мосту, вцепившись в перила, смотрела на свои руки. У нее были бархатные черные перчатки, отороченные инеистым кружевом. Ветер рвал с головы атласный чепец с подколотой черной вуалью. И платье на ней тоже было очень хорошенькое, пусть и черное, зато в паутине премилых кружев, серебристо-серых, легких, дорогих. Тогда она надела лучшее траурное платье, хотя плохо понимала, зачем. Зато на Тауэрском мосту, на пронизывающем лондонском ветру — там поняла даже слишком хорошо. Неделю назад она летала беззаботной птицей, отказываясь признавать очевидное, а потом все стало явным в единый миг. Как в дурном романе о призраках и одержимых, в грошовой книжонке из бульварной лавки. Паула любила такие, а Лиззи не понимала. Там почти никогда не случалось хорошего конца. Не случилось и в ее сказочке. Человек, которого она любила, смотрел на нее из воспоминаний лилово-алым страшным взглядом. На его зрачке вспыхивала в такт пульсу сложная пентаграмма. Человек, которого она любила, больше ничем не походил на молодого графа Фантомхайва, на ее милого Сиэля. И уж точно нечто, застывшее за его спиной, нечто, черное, как сама тьма, зыбкое, как сама тень, и страшное, точно ужас, не походило на безукоризненного Сиэлева дворецкого. — Лиззи, — произнес кто-то, чье лицо оставалось побледневшим, заострившимся лицом Сиэля. — Сначала я хотел просто уйти, но потом подумал, это ведь будет невежливо. И нечестно. Ты заслуживаешь знать. «Лучше бы ты просто ушел!» — хотелось закричать Лиззи. «Почему ты просто не ушел?! Я бы ждала тебя, я бы думала, ты пропал, но вернешься, как вернулся однажды!» Но она молчала и слушала. А потом вернулась домой, чтобы неделю провести как в бреду. Ноябрь разменивал последние дни. Они с Сиэлем запланировали свадьбу на будущую весну. Бульварные страшилки не заканчиваются хорошо. И история Лиззи тоже не закончилась хорошо. Спустя неделю она надела траурное платье, подколола вуаль, наняла экипаж и в одиночестве направилась на Тауэрский мост. И бездна заглянула в нее. Еще немного, и она опоздает на работу. Лиззи встает, собирает непослушные волосы. Мимоходом гладит кота, в два глотка приканчивает кофе. Поправляет очки, цепляет в держатель на поясе сучкорез с длинными ручками — у бедра он ощущается приятной нужной тяжестью. Накидывает теплую нежно-розовую куртку с вязаными рукавами. В офисе сейчас наверняка оживленно. Она шагает в портал, выкидывая из головы посторонние мысли. И — в офисе и правда оживленно. Жнецы, знакомые и незнакомые, посмеиваются, обсуждают украшения и предстоящий корпоратив. Лиззи тоже улыбается, отмечается, хватает мандарин из вазы на большой секретарской стойке. Она попросила смену на Сочельник, даже две смены, почему бы и нет? Никто не хочет работать в Сочельник, а ей все равно не с кем праздновать. Танака переживет, а если будет завал, мистер Хамфриз с утра заскочит его покормить. Лиззи пробирается к себе в кабинет, она сидит дверь-в-дверь с Сатклиффом, что иногда немного раздражает. У Сатклиффа дверь настежь, из кабинета слышится стальной голос шефа и визгливый — хозяина. Лиззи шмыгает мимо, но не удерживается, заглядывает любопытно. Господин начальник расхаживает взад-вперед, потрясая какой-то бумажкой. Грелль в веночке из омелы сидит на столе и болтает ногами, ничуть шефовой речью не впечатленный. Он, Грелль, должен быть Лиззи благодарен за рождественскую смену. Обычно ее берет сам Спирс, а Сатклифф после месяц ноет, как он хочет, наконец, встретить Рождество с «дорогим Уилли» и как его достала эта работа. Лиззи работа нравится. Это странно, она никому не говорит об этом — но ей правда нравится. По началу, разумеется, пришлось привыкать, а потом она будто воспарила над реальностью. Она не думает о том, что делает, в чем работа заключается, и тогда ей правда нравится. Не думать — очень просто. Если посмотреть в бездну, она посмотрит в тебя. Но если ты не видишь чудовища, может, его просто нет? И никогда не было? Был только Сиэль Фантомхайв, милый болезненный мальчик, выросший в серьезного решительного юношу. Вот только ее работа не позволяет забыть совсем. Она пять раз заваливала выпускные экзамены, засыпаясь на демонологии. Забирать приговоренных детей давалось ей легче, чем теория Ада. Лиззи садится за стол, придвигает к себе пачку отчетных бланков и раскрывает Книгу. Говорят, в Сочельник демоны выбираются на охоту, снуют среди смертных под покровом всеобщего веселья. Лиззи заполняет столбики бланка вычурными цифрами, тем самым шрифтом, модным в ее юности. Она бы хотела надгробие черного мрамора, но родители воздвигли над ней склеп из белого камня, ангелочки, белые цветы, золоченая ограда. Самая красивая могила самоубийцы на новом кладбище. Холод Темзы обжигает.