Четверо похорон и еще одни похороны (в перспективе)

— Я не пойду, — покачал он головой. — Глупости, — спокойно сказала мать. — Разумеется, ты пойдешь. И разговор, и все происходящее вызывало стойкое ощущение дежавю. — Зачем? Он вышвырнул нас и не вспоминал о нашем существовании. Ему было плевать на то, как мы жили все это время, а мне теперь плевать на то, как он сдох. С какой стати я должен с постной рожей пялиться на его труп? — Меня, — поправила его мать, цепляя вешалку с выглаженной рубашкой рядом с отпаренным костюмом. — Он вышвырнул из своей жизни только меня, не тебя. Поэтому я не иду. А ты там будешь. И ты прекрасно знаешь почему и зачем. Она оторвалась от своего занятия и задумчиво посмотрела в окно. — Хотя на его труп я бы, пожалуй, взглянула. — Хочешь, чтобы я сделал фото? — спросил ее Рауль. — Лучше стрим, — сказал ему Эмка. — Это было бы забавно. Хочешь, организую? В два часа дня на нем не было ничего, кроме нелепо огромных на гибком узкокостном теле семейников со слабой резинкой, из-за которой они сползли неприлично низко, и болтающегося на шее широкой петлей галстука. Он прошлепал босиком по полу и встал перед Раулем, заслоняя ему половину обзора. В зеркале отразился Эмкин затылок со спутанными русыми вихрами, широкие костлявые плечи, бледная спина с родинкой на лопатке, впадина под копчиком и длинные тощие ноги. Пальцами их он ткнулся в грубый рант ботинка Рауля, но, вместо того чтобы сдвинуть ногу, скользнул ступней к шнуровке, потерся подошвой о мыс, задел и потянул вверх края брючины. Рауль оторвал взгляд от этого зрелища и поднял голову. — Ты еще не одет, — констатировал он. — А надо? Эмка встал ровно, перекинул галстук со своей шеи на его, поднял ему воротник рубашки. Приподнявшись на носках и дыша Раулю в подбородок, он отрегулировал длину свободного конца, тщательно поправил петлю и узел и опустил углы ворота. Не опускаясь на пятки, потянулся губами к его рту. Рауль отклонился, и влажное касание мазнуло скулу ниже уха. — В похоронном костюме ты выглядишь так, что тебе хочется дать. Здесь и сразу, — в место вынужденного поцелуя выдохнул Эмка. — У нас мало времени, — сказал Рауль. — Мне хватит. Язык осторожно тронул мочку уха. Руки легли на плечи. — Эмиль. — Что? Рауль холодно и твердо отодвинул его от себя: назад и в сторону. — Иди оденься. Машина будет с минуты на минуту. А мне уже надо ехать. Эмка отступил на шаг, наклонил голову, укоризненно вздохнул, но послушно отправился куда-то в недра своей помойки. Будь Рауль в привычных джинсах и кенгурухе, он бы ответил: «Ну дай», — и времени бы им хватило. Но образ диктовал поведение: в антрацитово-черном костюме и кипенно-белой рубашке с зачесанными назад волосами Рауль выглядел похожим на мафиозного босса из кино восьмидесятых: крутого, немногословного и жесткого. Он хмыкнул, осознав это, расстегнул пуговицу пиджака и сунул одну руку в карман, дорисовывая ходульную картинку. Не хватало только сигары. — Мы познакомились на похоронах, помнишь? — крикнул из другой комнаты Эмка. — Да. — И на тебе был тот же костюм. — Другой, конечно. Я был в полтора раза меньше. Что ты копаешься? Собрался? Я должен проконтролировать тебя и идти. В спальне на полу лежал ковер, и гулкий стук каблуков о паркет раздался уже у двери. Рауль обернулся и замер. Эмка стоял в проеме. Темно-красный. Не алый. Но и не бордовый. У этого цвета наверняка было красивое название в градиентных палитрах модельеров и создателей помад, карминовый, почему-то мелькнуло в голове Рауля слово, но он не был уверен. Ему самому никогда не шли сочные цвета — никакие: он выглядел в них по-цыгански пошло: слишком много этнической броскости, перебор, хотелось убавить яркость. А бледный, «помытый» Эмка с его прозрачной кожей, его пепельной пылью в волосах, его стальными глазами и некрупными, точеными чертами превращался в таком в нечто совершенно нереальное. Шелк переливался тенями и бликами от складок на груди к плоскому животу, свободно облегал бедра и спадал до щиколоток. Часть волос на затылке — те, что можно было прихватить резинкой, — Эмка стянул в пучок, отчего шея его стала казаться длиннее, но спереди свисали пряди-спиральки со лба до линии подбородка, обрамляя лицо. Сильно выдавался кадык, от тонких бретелек разлетались в стороны ключицы: слишком крупные и длинные, одно из крепких, с пацанским рельефом плеч опиралось о косяк, расцарапанная кисть с выпуклыми венами придерживала подол. Сбоку на платье, почти от самой талии — где должна была бы торчать резинка трусов, если б они там были, — начинался разрез до ремешка босоножек на высоком каблуке. Рауль стиснул зубы и тяжело вздохнул. — Когда они сдадут тебя в дурку, я пальцем о палец не ударю, чтобы тебя вытащить… — начал он и тут же замолчал, стряхивая диктат похоронно-мафиозного имиджа, — я тупо ничего не смогу сделать, урод, я тебе никто. — Ты мой брат. — Все знают, что нет. И формальности значения иметь не будут. Так что если четыре угла, окно с решеткой и инъекции целительного галоперидола — твоя мечта, ты на пороге ее осуществления. Он отвернулся и зло хрустнул суставами. — Урод? — тихо переспросил Эмка. Рауль закатил глаза. — Не в этом смысле. Каблуки медленно процокали за спиной. Даже на каблуках Эмка был ниже. Он положил ему на плечо сначала ладонь, потом подбородок, потом оттеснил Рауля чуть в сторону, появляясь в отражении рядом — сияющим красным пятном. Цвет густой венозной крови — вот, к чему это было ближе всего. Концентрированно растворенной в воде. О чем о чем, а об этом Рауль мог судить точно. Вторая Эмкина рука скользнула по спине вниз, к шлице на пиджаке. Рауль перехватил ту, что лежала на плече, чтобы там и оставалась, — он знал, к чему Эмка клонит. Под подушечки пальцев привычно лег кривоватый, слишком гладкий шрам на запястье. — Дурак, — сказал Эмка. — Я же не ебнутый ехать на похороны в красном. Просто хотел показать тебе. Он выпрямился, высвобождая руку, и встал перед зеркалом ровно. Рауль невольно окинул их обоих сторонним взглядом. Они могли бы быть роскошной парой. Где-нибудь в другом месте. В другое время. В другой жизни. В каком-нибудь из параллельных миров. Он перекинул руку и притиснул Эмку к себе за талию. Ладонь легла на обнаженную кожу. Рауль отклонился назад взглянуть: спина в платье оголялась до задницы. Тонкая полоска шелка, завязанная бантом, соединяла края выреза у лопаток, а дальше спускалась по бокам до прогиба поясницы и ямочек, где заканчивалась драпировкой, как на груди. — Я плохо выгляжу? — спросил Эмка. — Охуенно, — честно ответил Рауль. — Обещай, что мы куда-нибудь так сходим. — Когда сможем себе это позволить. — Значит, никогда, — вздохнул Эмка. Рауль отстранил его и направился в спальню. Шагая по разбросанным на полу вещам, проводам, зарядкам, листкам из тетради — что-то зашуршало, порвалось и даже один раз хрустнуло под подошвой — он прошел к огромному шкафу до потолка, толкнул по направляющим к стене крайнюю правую дверь, задергивая все яркое, невесомое и блескучее, и открыл то, что висело слева. Быстро пробежался по вешалкам пальцами, вытащил черный пиджак — слишком узкий, с подвернутыми рукавами, невнятного оттенка светлую рубашку и швырнул их на разобранную постель. — Она несвежая. — Никто не заметит. — Она мятая. — Мы на похороны. Сойдет за твою глубокую скорбь. — Она… Он обернулся, и Эмка замолчал. Возможно, потому что и не придумал ничего больше. — Это окончательное решение, — сказал Рауль. — Наденешь что-нибудь другое — не знаю, что я с тобой сделаю. Эмка зажмурился, как от солнца. — Звучит многообещающе. — Мне пора. Рауль обогнул его, чтобы идти к прихожей, но задержался в дверях, когда его догнал шлейф тяжелого ресторанного аромата. — Да — и парфюм тоже поменяй. — Рауль! Он обернулся. Эмиль поднял обе вешалки и с сомнением приложил к трусам. — Думаешь, это будет гармонировать? Может, стоит надеть хотя бы носки в тон? — Брюки тоже я должен тебе искать? Я уже опаздываю. Надень любые темные. — У меня есть только светлые. — Тогда надень светлые. — И это джинсы. — Значит, надень джинсы. — Они узкие. — Надень те, что шире остальных. — Те, что шире остальных, с дырками. Рауль резко развернулся и, сделав три широких шага, оказался рядом с ним. Эмиль отшатнулся и закрыл глаза, но остался на месте. Веки его дрогнули, он сглотнул и облизал губы. — Я веду себя очень плохо, да? — ожидающе спросил он. Рауль выдержал паузу и поцеловал его в лоб. Эмиль хлопнул ресницами. — Вовсе нет, — ответил Рауль. — В пределах нормы. Найди что-нибудь сам. Мужское, — сакцентировал он. — Прояви фантазию. Мне нельзя опаздывать. Рауль приехал, когда нужные люди уже собрались в кабинете отца. По комнатам он проходил, вежливо кивая всем пришедшим, и ловил в ответ сострадательные взгляды. «Рауль», «старший Артура», «Наны сын» — слышал он за спиной. — Рауль, мальчик мой! Он повернулся на голос. — Дядя Левон. Тот подошел, не торопясь; мягко, но настойчиво стиснул его кисть теплой, влажной ладонью, накрыв сверху второй, и долго не отпускал. — Бедное мое дитя. Такая потеря, — покачал он головой, потрепал Рауля по щеке, пригладил ему волосы на макушке. Потом склонился ближе. — Заставляешь себя ждать. — Я… — Неважно, — коротко отмахнулся он и, повернувшись, двинулся по коридору к лестнице. Рауль машинально пошел за ним. В отличие от отца, тяжелого нравом и непреклонного во многих вещах, Левон всегда мягко стелил и редко давил открыто, но именно ему было сложнее отказывать, сопротивляться или перечить, как сложно бороться с чем-то склизким и амебным на вид. Оказавшись за его спиной, Рауль вытер ладонь о штаны. Вскрытые документы были разложены на длинном отцовском столе, вокруг которого сидели собравшиеся. Ни вина, ни еды перед ними не было. Его осмотрели внимательно и оценивающе, как на рынке рабов, каждый пожал ему руку так, словно это уже было испытание. Рауль старался не пялиться ни на кого откровенно, был выверенно вежлив и держался, балансируя между демонстрацией глубокого уважения к гостям и чувства собственного достоинства — и, судя по едва заметным одобрительным кивкам Левона, почти сдал экзамен, когда дверь отворилась от грубого толчка, и Рауль впервые увидел прорвавшееся наружу бешенство на побелевшем лице Левона. — А мне что, сюда нельзя? Рылом не вышел? Рауль медленно обернулся и в первый момент тоже подавился вдохом. Кто-то из гостей прыснул. Кто-то недоуменно откинулся к спинке стула. Кто-то посмотрел на Левона, выгнув бровь. — Это Эмиль, — сдавленным голосом отрывисто пояснил тот. — Младший сын Артура. Он нигде не упомянут. Его не должно здесь быть. Надо было сказать Алексу, чтобы присмотрел за ним, это моя вина. Эмиль, — он через силу улыбнулся ему, как деревенскому дурачку, — мы тут скоро закончим и вместе поедем в церковь. Подожди за дверью. Эмиль не тронулся с места. — Зачем тебе юбка, Эмиль? — без выражения сказал мрачный, высушенно-худой и прямой, как шпала, гость, которого представили Усиком. Рауль не понял, имя ли это, фамилия или кличка. — Если ты мальчик. — Это не юбка, — с вызовом сказал Эмиль. — И я давно не мальчик. Правда, дядя Левон? Рауль явственно услышал, как тот скрипнул зубами. — Это не юбка, скажи им, Рауль! — в голосе Эмиля проскользнула истероидная нота. — Это не юбка, — подтвердил Рауль. Он нарочито спокойно повернулся к Усику. — Это килт. Одежда шотландских воинов. Вполне мужская. Извините нас. Он встал и подошел к стоящему у двери Эмке. В черноте фонового страха его зрачков искрило лихорадочное безумие. — Спальня твоей матери, — сказал Рауль очень тихо. — Закройся изнутри, выключи телефон, никому не открывай и не выходи, пока я не приду за тобой. Понял? Он дождался кивка, легко выставил Эмку в коридор за плечо и закрыл дверь перед его носом. — Про младшего сына Артура я слышал разное, — сухим, надтреснутым голосом сказал Усик в пустоту перед собой. — Эмиль, — Левон поморщился и скорбно пожевал губы, словно до последнего не хотел выдавать постыдную семейную тайну, — у нас… немного не в себе. Рауль не перебивал его, но подхватил фразу другим тоном, уверенно и ровно. — Эмиль не в себе — и довольно серьезно — после смерти отца. Сколько бы лет ему ни было и что бы он сам о себе ни считал, он все еще ребенок. Его мать погибла пять лет назад, когда ему было всего четырнадцать. У него был тогда нервный срыв. Теперь вот отец. Пожалуйста, — он снова повернулся к Усику, интуитивно почувствовав, что от его вердикта будет зависеть и общее решение, — не судите его строго… И простите за этот инцидент, — добавил он. Усик странно прищурил один глаз, и взгляд его стал пронизывающим и колким. Рауля передернуло от глупого детского чувства, что взрослый видит его мысли насквозь. Мороз пробежал по коже, он внутренне сжался, но выдержал и не опустил головы. Усик долго молчал — молчали и остальные, даже дядя Левон, а потом половина лица его, с той же стороны, что и прищуренный глаз, изменилась, словно по ней прошла рябь. Рауль не сразу понял, что это была улыбка. Усик протянул длинную руку-граблю через стол и тронул тыльную сторону его ладони. — Старший брат всегда защищает младшего, — сказал он. — И это правильно. Краем глаза Рауль увидел, что остальные тоже улыбаются. Висящее в воздухе напряжение исчезло. Кто-то хлопнул его по плечу, кто-то снова выразил сочувствие — уже теплее, по-свойски. Левон липко обнял его в дверях, когда они расходились. — Молодец. Хороший, умный мальчик, все прошло как надо, — шепнул он ему в самое ухо так близко, что лицо Рауля инстинктивно перекосилось. — А где сейчас этот ублюдок? — Не знаю. Разве я сторож брату моему? — сказал Рауль. — Неглупый, хороший мальчик, — скрипучим эхом прозвучало у него над головой полтора часа спустя, на кладбищенской дорожке, и его снова тряхнуло. Усик не мог слышать слов дяди Левона. Рауль обернулся. Со своим ростом он не привык смотреть на кого-то, задирая голову, но на Усика не получалось иначе. — Ты все сделал правильно. Рауль притормозил и пошел рядом с ним, ожидая, что он скажет что-то еще, но тот молча шел всю дорогу и лишь на стоянке, не поворачиваясь, произнес: — Смотри не просчитайся в другой раз, когда придется делать выбор. Какой выбор? — хотел спросить Рауль, но Усик уже сел в открытый для него охранником автомобиль. Дядя Левон подошел к нему сразу после того, как бросил горсть земли в могилу. Приобняв за плечи, он скорбно нагнулся к его виску и повел по дорожке, словно в тисках зажав пальцами его локоть: — Где эта тварь? — с паузами после каждого слова спросил он. — Мне нужен точный ответ. Библию будешь цитировать на его отпевании, которое случится очень скоро, если он не прекратит свои фокусы. Найди его немедленно. Рауль не стал вступать в спор, молча набрал в его присутствии номер и продемонстрировал экран. Дядя Левон бесцеремонно взял телефон из его рук и ждал долго, до окончания вызова. Потом вбил сообщение, подождал ответа минут пять, удалил написанное и только после этого вернул трубку. — Что ты ему сказал? — То же, что и вы, — ответил Рауль. — Считаете, Эмиль был бы здесь уместен? Может быть, и хорошо, что его с нами не было? Левон поднял на него глаза. — Он единственное, о чем тебя просил позаботиться отец, — тошнотворная страдальческая мягкость в его голосе сменилась ледяным шепотом, стоило ему склониться ближе. — Не справишься с ним, на что ты тогда вообще годишься? Он отпер спальню своим ключом, чтобы не выдать и не нервировать Эмку условным стуком, но тот все равно пялился на вход стеклянным взглядом и отмер, только когда Рауль захлопнул за собой дверь и привалился к ней спиной. Рауль сделал шаг вперед, Эмка вздрогнул и заметно напрягся. — Ты не сердишься? — выдохнул он. — Я посоветовал тебе проявить фантазию, и ты ее проявил. Я велел тебе надеть что-то мужское — и это оно. На что мне сердиться? — На то, что я психанул. Что зашел в кабинет невовремя и помешал. — Ты не помешал. И даже отчасти помог, разрядил обстановку. Просто еще раз так сделаешь — и тебя даже в дурку не повезут, а прикопают в ближайшей лесополосе за ненадобностью. Где-нибудь рядом со мной. — Прости меня. — Пока не прикопали, не за что. А рассердился бы я, если бы ты подвел меня в другом деле, но там я тебе доверяю. — Прости меня. — Это же настоящий килт, да? Все по правилам? — спросил Рауль. Эмка осторожно кивнул. — Тогда сделай, как Шарон Стоун. Эмка откинулся назад, уперся ладонями в покрывало, и, высоко задирая, медленно перекинул одну ногу на другую. На длинных, натянутых до колен, носках-гольфах смешно подпрыгнули помпоны. Эмка покачал грубым ботинком с отворотами и повторил номер в обратном направлении. — Еще раз? — предложил он. — Достаточно. Он все еще напряженно смотрел на то, как Рауль подходит все ближе, и расцепил и расставил ноги, только когда тот оказался у самой кровати. — Ты знал, что эта хрень, — Эмка кивнул на круглую сумку между своих бедер, — нужна для того, чтобы ветер не задирал килт спереди? Из-за этого же спереди на нем не делают складок. — Вот как? — усмехнулся Рауль. — А как же сзади? — А что будет сзади, древних шотландцев, видимо, не особенно волновало. — Похвальное отношение к вопросу, — оценил Рауль, упираясь коленом на край постели. Нависая над ним, Рауль целовал его в приоткрытый рот: неспешно, влажно, придерживая за затылок — отросшие волосы скользили между пальцами и щекотно ласкали ладонь. Эмка почти не отвечал, позволяя делать с собой, что хочется, подставляясь под его язык, и Раулю это нравилось. Эмка выпутал из петли единственную застегнутую на пиджаке пуговицу, потянул к себе за галстук. — Подожди, — остановил его Рауль, встал и огляделся. Лезть в Маринин шкаф совсем не хотелось, он обошел кровать и повесил пиджак на спинке стоящего у трельяжа стула. Снял галстук, бросив его сверху, вытащил и положил на туалетный столик запонки, подвернул манжеты и только тогда вернулся к сидящему на кровати Эмке. Отброшенный к изголовью телефон беззвучно мигнул уведомлением. — Надо было выключить совсем, — сказал Рауль. — Что он там тебе пишет? Эмка облизал губы и отполз подальше, освобождая ему место. — Что пишет? — эхом повторил он. — Ну там… «сука», «тварь», «выродок» — разное, в общем, — он откинулся на локти, приглашающе развел колени и улыбнулся. — Откуда у тебя ключ от материной спальни? — Это моя бывшая детская. Когда твоя мать въехала сюда, замок она не сменила. — И все это время ты хранил ключ от своей детской? Рауль молча пожал плечами. Почему бы и нет? — Снять? — спросил его Эмка про ботинки, задирая подол и по-лягушачьи подтягивая к себе ноги. — Не мешают, — качнул головой Рауль. В гольфах с помпонами и тяжелых, грубых башмаках Эмка выглядел одновременно забавно и возбуждающе. Он поудобнее подхватил руками себя под колени, разводя их еще шире. Прежде чем расстегнуть ширинку, Рауль тронул его, проверяя, — на подушечках осталось скользкое, он обвел, надавил: было гладко и упруго, и внутрь с усилием, но без напряжения вошло сразу два пальца, мышцы туго пропустили и обхватили фаланги. — Я же тебя ждал, — усмехнулся Эмиль в ответ на незаданный вопрос. Глаза его потемнели. Терпеть слишком долго было сложно, холодной выдержкой в постели Рауль не отличался. Мысли и фантазии он и так старательно гнал от себя сначала на отпевании, затем всю дорогу до кладбища и обратно, и потому, втиснувшись в Эмку до упора, он сразу начал двигаться: размашисто и часто — тело под ним ритмично дергалось, шлепки от соприкосновения своей непристойностью нарушали благообразную похоронную тишину. Собственный вес он по спортивной привычке удерживал на кулаках. Эмка повернул голову и потерся о его запястье носом, потом скулой, потом ткнулся в него мокрыми губами. Рауль балансировал на грани, сцепив зубы. Хотелось длить еще и вообще быть на высоте и соответствовать, но это давалось тяжко: тело плохо слушалось доводов разума и жаждало получить свое как можно скорее. Лучше всего помогала смена позы. Он прервался, чтобы немного остыть, — Эмка заторможенно хлопнул ресницами и посмотрел помутневшим, пьяным взглядом. Рауль завел его левую ногу себе на плечо, а самого, наваливаясь, прижал к постели. Поцеловал у колена над плотной резинкой гольфа, погладил по голому бедру. Дурацкий ботинок со шнуровкой от его толчков дергался где-то над затылком, клетчатая юбка скаталась валиком между их животами и страшно мешала. Зато жесткая Маринина кровать почти не скрипела — вот это было хорошо, иначе из коридора звуки считывались бы недвусмысленно. Каково было Эмке отдаваться прямо на ней — в этой комнате, только теперь щелкнуло у Рауля, но мысль едва тронула сознание и тут же растворилась в кипятке затопившего мозг желания. Телефон опять мигнул, Рауль мстительно скривился и намеренно засадил резче, заставив Эмку задохнуться; медленно вытащил и с оттягом загнал снова. Мой, горячо и жадно подумал он и повторил еще раз. Обычно прием работал. В этот раз тоже. «Да, — еле слышно шепнул Эмка на третьем заходе, — пожалуйста». Он задвигал рукой чаще, облизал и без того яркие на бледном лице губы, из-под ресниц стрельнул в Рауля благодарным, нежным взглядом и вдруг неуловимо, но ярко напомнил свою мать. Столько лет пламеневший беспримесной, чистой ненавистью к Марине Рауль на мгновение понял отца. Нана никогда ни на кого так смотреть не умела. Он застыл и осторожно спустил Эмкино колено со своего плеча, отстранился и, придержав у основания кольцо презерватива, вытащил член. Эмка неверяще вскинул голову и с досадой застонал, так что пришлось быстро накрыть его рот ладонью. Над ней сверкнули глаза: зло и непонимающе. «Тс-с», — приложил палец к губам Рауль и только потом отнял руку. — Давай сзади, — сказал он. — Издеваешься? Я почти кончил, — возмущенно прошептал Эмка. Рауль отодвинулся, чтобы он смог подняться. Эмка утомленно помотал головой, но все же перевернулся и встал на четвереньки.  — Мы тут что, порноролик снимаем? — через плечо бросил он. — Для тех, кто досматривает до конца, чтобы узнать, чем всё закончилось? Со спины в гольфах с помпонами и шотландской клетке в складочку Эмка стал похож на японскую школьницу, и Раулю стало смешно. Эмка по-кошачьи прогнулся, утыкаясь лбом в предплечье, и сунул вторую руку под юбку. — Для тех, кто досматривает до конца, чтобы убедиться, что всё закончилось свадьбой, — сказал Рауль, задирая ему подол. По новой Эмка завелся почти сразу, а до пика дошел, когда Рауль отвел его руку и обхватил его член своей. Задыхаясь и толкаясь попеременно то назад в попытке подмахивать, то вперед, в кулак, Эмка кончил раньше Рауля, чего тот и добивался, и стек на постель, в сытом довольстве раскидав в стороны руки и ноги — как морская звезда. Рауль стянул резинку и тоже догонялся недолго. Пачкать Маринино покрывало еще и своей спермой почему-то очень не хотелось, он нагнулся так, чтобы попало только на Эмку. Размазал сгустки концом по впадине между ягодиц, провел, снимая остаточные капли, по чистой коже рядом. Вытер насухо подолом килта. — У меня есть белое платье, — сказал Эмка. — Так. К слову. — Отлично, теперь дело за малым. Подвинься. Эмиль перевернулся на спину, и они растянулись во весь рост, касаясь друг друга плечами. Телефон настойчиво моргнул в сумерках комнаты над их головами. — А что он писал с моего номера? — вспомнил вдруг Рауль, укладываясь рядом. Эмиль нехотя закинул руку назад и нашарил трубку. Разблокировав, несколько секунд покопался и сунул Раулю под нос. Свою переписку они оба неизменно чистили сразу после разговора, и на экране светились только два сообщения. «С тобой все в порядке?» — Ты никогда так не спрашиваешь. — Правда? — на секунду оторвался от дисплея Рауль. Эмка не ответил. Лицо его в темноте казалось очень напряженным. «Ты ведь не думаешь, что этот молокосос сможет тебя защитить?» — У нас точно получится? — сказал Эмиль почти утвердительно. — Если мы будем вместе, то да, — ответил Рауль.