Хватай и беги!

Его присутствие в комнате согревало меня больше, чем самый яркий огонь. Ш. Бронте

***

Жизнь Арсения состоит из четырех слов. Понедельник. Вся его жизнь — словно один огромный понедельник, повторяющийся каждый чертов день. Вот он просыпается, видит, что опять проспал, потому что на свою голову забыл поставить будильник. Спешит, проливает кофе на только вчера выстиранные штаны. Громко матерится и надевает порванные на коленках черные джинсы и бесформенную футболку — позже получает небольшой нагоняй от начальника, хотя ему-то разве не знать, что одежда не имеет значения для писателя. Хотя и писателем Арсений себя и не считал, но почти каждый день, приходя в редакцию, чтобы написать пару-тройку статей, чувствовал себя каким-никаким, а художником, творцом. Слова сами лились, казалось бы, прямо из его пальцев, когда те соприкасались с клавиатурой. Оттого и статьи у него получались такими живыми и чувственными, словно выходили прямо из его души. А ведь Попов старался. Выкладывался по полной, при этом практически не испытывая усталости. Его дело приносило ему удовольствие, и он был счастлив. И ведь именно работа была вторым из четырех слов, коими он жил. Третье — и его фаворитное — многозначное слово блять. Потому что вся его жизнь состояла из этого слова — если не брать в расчет остальные. Просто блять, без каких-либо комментариев. Просто потому что каких трудов стоило ему получить не столько работу, сколько жилье в этой огромной и шумной Москве. Он, выходец из Омска, был совсем невзрачен по сравнению с жителями Москвы. Он всеми силами боролся за место в редакции, боролся за квартиру, но ведь все получил, неоднократно используя слово «блять» в своей жизни, описывая все проблемы одним им своему другу, которого, как ни странно, обрёл без борьбы. Сережа хоть и имел дурацкую прическу, был хорошим другом и «своим» человеком, который понял Арсения с полуслова. Он был тем единственным, кто всегда беспрекословно поддерживал Арсения во всех его делах, мечтах, стремлениях. И Попов благодарил судьбу за то, что она подарила ему такого человека, как Матвиенко. Только вот никто, кроме самого Арсения, не знал о его «маленьком» помешательстве — хотя он отрицал это помешательство, внутренний голос все равно говорил, что это, по крайней мере, ненормально — в лице Шастуна. Этот светловолосый двухметровый мальчишка уж слишком неожиданно появился в его жизни. Просто студент, подрабатывающий в кофейне недалеко от редакции. Просто совершенно новый и неуклюжий работник — Арсений и вовсе удивлялся, как его могли взять на работу — который с первого взгляда, с первой улыбки разжёг в нем неистовой силы огонь, который горел не переставая. Арсений часто заходил в ту кофейню и поэтому сразу приметил нового работника. Это был зеленоглазый блондин с неотразимой улыбкой и ростом выше Попова — а у того, на минуточку, рост был метр девяносто. Как позднее заметил Арсений на его бейджике, парня звали Антоном, и Арсений уйму времени потратил, чтобы узнать фамилию этого Антона, чтобы найти о нем все без исключения, потому что подойти и спросить сам боялся. Он-то выглядел совсем мальчишкой по сравнению с состоявшимся Арсением, и второй бы не обиделся, если бы на его просьбу узнать Антона получше, ему бы ответили неброское «педофил». Черта с два он пойдет против своих принципов и сделает как проще. Он человек творческий, а люди творческие всегда идут боковыми и странными путями. Спустя каких-то полторы недели он узнал его фамилию — чисто «случайно» услышал, как администратор кофейни позвала Антошу по фамилии, крикнув злобное «Шастун!» Арсений тогда сразу все понял, и не потому что следил за каждым шагом-движением-и-вообще-воздухом-которым-дышал-Антон, а потому что фамилия как раз подходила такому солнечному мальчику — такая же необычная, как и он сам. Людей по имени Антон Шастун оказалось мало, и среди них Арсений безошибочно нашел того самого. Да, делать ему на работе было нечего, ведь все статьи он заканчивал уже в первой половине дня, а дальше сидел и бездельничал. Вот только теперь все его свободное — а ещё время, когда он должен спать и набираться сил — уходило на поиск крох информации, которая помогла бы узнать Тошу — как он ласково про себя его называл — поближе. Он ни в коем случае не считал себя странным, ведь это стало его таким обыденным занятием, что ему самому казалось совершенно нормальным. Вот только про него он не говорил даже лучшему другу, считая, что Антон должен принадлежать только ему одному. Такой вот он стал собственник. Почти нелюдимый Арсений и вовсе превратился в социопата-интроверта, постоянно витающего где-то в своих мыслях далеко от места, где он находился. Просто все мысли занимал один Антон. Антон, который для Арсения стал его собственным Солнцем. Да чего уж говорить — для Арсения Антон был воздухом, которым было невозможно надышаться, которого хотелось все больше и больше. Он понимал, что большего достичь можно только познакомившись лично, но смелости по-прежнему не хватало, и Арсений был готов рвать волосы на голове, чтобы усмирить бьющееся сердце, когда Антон проходит мимо него. Постепенно находиться с ним в одном помещении стало слишком жарко, слишком соблазнительно. Арсений боялся, что не выдержит и прижмёт Антона к себе на глазах всей кофейни. Но больше всего его пугало то, что Антон его оттолкнет. Любой бы на его месте оттолкнул. Сердце Арсения разрывалось на мелкие кусочки, потому что хотелось чувствовать Антона ближе, хотелось ощущать его губы на своих, хотелось покрывать поцелуями все его тощее тело. Безумно, безвольно он стал одержим им и уже точно знал, что должен сделать, чтобы стать с Антоном одним целым.

***

Отец с детства приучил Арсения брать от жизни все. Буквально все, и, возможно, только его слова сейчас держали Попова в темном переулке с тряпкой, пропитанной хлороформом, ожидающим момента соприкосновения со своей жертвой. Мысль о том, чтобы просто взять и похитить Антона прямо посреди улицы, пришла Арсению так же внезапно, как дождь в декабре. Любой нормальный человек тут же откинул бы ее, но Арсений был в таком отчаянии, что принял эту мысль, стоило ей только появиться на задворках сознания. Она была поистине идиотской, но единственной, и ее Попов упускать не собирался. Он устранил все недоработки и практически исключил любой косяк, который мог бы прервать его «операцию». Все должно было пройти идеально, и он, в свойственной ему самоуверенности, даже не подумал о том, как сам Антон будет чувствовать себя, окажись он в безумных руках Арсения. Арсений стоял на улице около часа, ожидая Шастуна с его работы. Он настолько пристально следил за ним, что с точностью до минуты — учитывая все погрешности — мог угадать все его действия. Если бы у него кто-нибудь спросил, что делает Шастун в определенное время, он бы без промедления ответил и точно бы оказался прав. Это не казалось ему абсурдным, но, узнай кто посторонний о такой его «маленькой» слабости, назвал бы его психом. Может, так оно и было, но, ради Бога, кто не сойдёт с ума от таких глаз, как у Антона? Его глаза — будто только-только выросшая трава весной, улыбка похожа на сияние десятка звёзд, а тело… пусть как и у анорексика, но по-своему идеальное. И родинки на его лице тоже находятся каждая на своём месте, образуя неописуемые созвездия, если их соединить в определенном порядке. Нет, Арсений не был помешанным сталкером. Хотя, где-то в районе сердца он понимал, что не просто влюблен в него. Он просто помешанный на Антоне, влюбленный в него человек. Эдакий компромисс. Арсений вдруг напрягается, и в колене сводит мышцу от долгого стояния на одном месте. Он матерится, потому что и двинуться с места не может, а ведь шаги приближаются, и если он сейчас его не заберёт, то до завтрашнего дня просто не доживёт. Слишком уж долго он работал над этим планом, чтобы взять и провалиться в самом начале. Да ещё и так глупо! Острая боль в ноге быстро проходит, и Арсений молится всем богам, чтобы они дали ему нормально затащить парня в его (Арсения) квартиру. Черта с два он даст судьбе обломать его! Арсений осторожно выглядывает из-за угла и едва не матерится в голос. Потому что Антон едва не замечает его, но, увлеченный в своём телефоне, не видит изменений в окружающем его мире, и Арсений тихо ликует. Хотя самое интересное только впереди. Арсений крестится на удачу, и когда Антон проходит мимо него, совершенно спокойный, Попов резко выходит из своего укрытия и прикладывает к его лицу тряпку с хлороформом. Пальцы и мозг пронзает током от осознания, что сейчас он прикасается пальцами к его телу. На один из них будто сама накручивается прядь светлых волос его божества, и Арсений едва не забывается в этом ощущении близости. Потому что, блять, он слишком давно об этом мечтал. Просто прикоснуться, почувствовать своими нервными окончаниями его безупречную кожу. И теперь его мозг за секунду пьянеет, потому что это и правда происходит. Арсений действительно трогает свой предмет обожания, своего Антона. Он улыбается, и все последующие действия проходят, словно в тумане.

***

Антон с трудом открывает глаза и не может понять, где находится. В носу чувствуется неприятное жжение, но его причину и, собственно, сами ощущения он объяснить не может. Пытается приложить ладонь ко лбу, но руки что-то неприятно сдавливает и не даёт в полной мере двигать ими. Антон поворачивает голову и снова делает попытку разлепить глаза, которые уже успели закрыться. Это наручники. Он прикован к батарее. Что происходит? Антон ничего не помнит, кроме того, как уходил из кофейни вечером, прощался со своим другом-официантом, который ещё оставался на работе, помнит, как шел домой и листал ленту в ВК. А дальше — пустота и чьи-то руки, крепко прижимающие его к себе. Мужские руки. Он дёргается, пытаясь вырваться, хоть и понимает, что это бесполезно. Кто-то его похитил и приковал наручниками к батарее. Но кому нужно похищать полунищего студента-экономиста с его-то внешностью? Да, Антон уж точно не считал себя Аполлоном, но и не некрасивым. Обычный тощий человек, помешанный на дурацких браслетах и кольцах. Так кому потребовалось его запирать тут? Антон надеялся, что это не будет конченый на всю голову мужик, от которого несёт травой и перегаром за километр. Антон хоть и сам любил выкурить сигаретку — или несколько, чаще несколько — но его воротило от запаха табака у других людей. Вот такой вот диссонанс. Антон вообще человек крайностей. В меру странный, в меру нормальный. У него сбилось дыхание, потому что ручка двери, которая находилась аккурат перед ним, дернулась, а позже послышался звук поворачивающегося в скважине ключа. Антон совсем не знал, что ожидать от своего похитителя, и мог лишь сидеть и в волнении кусать губы. Стоило двери открыться, как перед Антоном предстал чертов ангел. Ну, Антон бы его так назвал. Он и не знал, что похитители могут быть такими привлекательными. Он осознал, что до этого момента вообще не дышал, и поэтому втянул в легкие воздуха, начав задыхаться. «Ангел» — как мысленно его окрестил Антон — испуганно подскочил к нему и упал на колени, дотрагиваясь кончиками пальцев до его щеки. Если бы от прикосновения можно было кончить, Антон и его похититель были бы все в сперме. Потому что, блять, он никогда не чувствовал кого-то так, как его. Просто гребаный ангел. Антон испуганно отшатнулся от него, все ещё немного задыхаясь. Мужчина-с-безумно-красивыми-ультрамариновыми-глазами так же испуганно уставился на него. — Прости. Блять. У него даже голос был идеальный. Хриплый баритон, от которого у Шастуна вся земля из-под ног ушла. Странно было так реагировать на собственного похитителя, но, согласитесь, увидев такого же перед собой, вы бы чувствовали себя точно также. — Почему я здесь? — из всех вопросов, которые он мог задать, включая «Почему ты, блять, такой красивый?», «Пошли на свидание, потому что ты одним взглядом уже отымел меня», «Пожалуйста, хотя бы скажи своё имя», он задал именно этот. Пусть его «Ангел» думает, что не производит на него никакого впечатления. Это выглядело бы по меньшей мере странно. Особенно если не брать в расчет то, что он прикован наручниками к батарее неизвестно где, где даже маленького окошка нет. Придурок. Ахуенно красивый придурок. Шастун невольно потянул руку, и цепь наручников противно звякнула в этой мертвой тишине. — Я снял с твоих рук браслеты, чтобы в наручниках было не так больно находиться, — незнакомец проигнорировал его вопрос и, встав, потянулся к полке. Он взял оттуда какую-то коробочку и положил перед Антоном, предварительно раскрыв её. Там лежали все браслеты Антона. — не бойся, с ними ничего не случилось. Я очень бережно отношусь к чужим вещам. О черт. Антон не знает, кто тут с ума сходит больше: он сам или его странный собеседник. Он, безусловно, считает его странным, потому что ну блять, кто будет похищать человека прямо посреди улицы в Москве? С другой стороны, его восхищал этот незнакомец, который одним взглядом смутил его и заставил сердце биться словно в лихорадке. — Как вас зовут? Брюнет улыбнулся и опустил взгляд на свои руки, сцепленные в замок. Он сидел так около пяти минут, и Антон уже перестал надеяться на ответ, когда услышал его слегка хриплый от молчания голос. — Арсений. — Приятно познакомиться. Они сидели так, молча, ещё какое-то время. Антон бесстыдно рассматривал нового знакомого, все больше отмечая, какой он, черт возьми, красивый. Он все ещё не мог понять причину своего нахождения здесь, но где-то в глубине души хотел сидеть так и просто смотреть на него. Арсений лишь смущённо продолжал смотреть на свои руки, а после встал и вышел из комнаты, не закрыв дверь. Антон понимал, что сейчас он уж точно не сможет выбраться — хотя бы потому что на нем были чёртовы наручники — поэтому решил хотя бы осмотреться. В комнате на потолке одиноко горела лампочка, вставленная в незамысловатой формы люстру. Стены, оклеенные обоями в полоску. Односпальная кровать, стоящая у стены, с огромной подушкой. Гардероб напротив кровати. И много-много распечатанных фотографий Антона. Именно Антона. Это были и его селфи и просто сделанные кем-то другим фотографии. Антону вдруг стало не по себе. Неужели этот прекрасный человек следил за ним? Иначе как объяснить все эти снимки — некоторые из них, похоже, сделал сам Арсений — то, что он вообще здесь находится? Кажется, за маской ангела вполне способен скрываться чертов дьявол. Он не знал, какого цвета глаза у дьявола, но этот контраст между красными оттенками Ада, что вырисовывало его воображение, и теми ясными и чистыми голубыми глазами вызывал у Антона довольно смешанные чувства. И он точно бы не назвал их отрицательными. Арсений вернулся с тарелкой горячего супа и чашкой чая. Он бережно поставил их на пол и сел сам, разглядывая Антона. — Возьми поешь. Судя по твоей фигуре, ты сидишь на диете всю свою жизнь, — шутка Арсения вышла идиотской, как и его улыбка, но Антон все равно невольно и сам расплылся в такой же идиотской улыбке. Просто романтическая комедия какая-то! Антон лишь кивнул и, все так же улыбаясь, взял тарелку и отхлебнул немного супа. Он поперхнулся, потому что суп оказался слишком горячим, и нечаянно выронил из рук тарелку, которая, падая, выплеснула своё содержимое прямо на футболку Антона. Вот блять. Арсений обеспокоенно заметался туда-сюда, пытаясь решить, что делать, и Антон нашел это милым. Правда милым, хотя самому Арсению или кому-нибудь ещё он бы не признался. Во всей этой суете он все еще улыбался, как идиот, совсем не обращая внимание на расползающееся по белой футболке жёлтое пятно. Арсений, который все же определился и бросился к гардеробу, застыл с чистой футболкой в одной руке и полотенцем — в другой, удивлённо изогнул бровь, посмотрев на Шастуна. — Почему ты улыбаешься? — Арсений улыбнулся — блять, просто прекрати так улыбаться — и Антон выпал в осадок. Как там в шутке говорилось про родителей? Тогда откуда у них такой голубой осадок? — Просто ты выглядишь милым, когда вот так суетишься, — Антон попробовал стукнуть себя по лбу — насколько позволяла короткая цепь наручников — но вместо этого только укусил свою нижнюю губу, повторяя в голове как молитву: «Ты идиот, Шастун, просто идиот». — Э-э, спасибо, Антон, — о, он покраснел. Антон, с его нетрадиционной сексуальной ориентацией, кажется, точно сошёл с ума. Блять, ну нельзя же быть таким шикарным. А Антон, тоже молодец, флиртует с человеком, который приковал его наручниками к батарее. Просто жертва года. Они бы, наверно, так и продолжали бы пялиться друг на друга как наркоманы, которые впервые за долгое время увидели косяк, но Антон почувствовал, что не чувство любви к этому странному мужчине расползается по его груди, а чертов суп, который, собственно говоря, и стал инициатором этой игры в гляделки. Когда они поженятся, то будут с улыбками рассказывать детям, как они познакомились. «О, это было так романтично! На мне были наручники, благодаря которым я подробно ознакомился с устройством батареи, а этот прекрасный брюнет одним своим взглядом затрахал меня так, что я вылил весь суп, который мог быть моим единственным завтраком-обедом-и-ужином на ближайший день — потому что, ну бля, разве в заточении кормят чаще раза в день? — и залип на него, и он также залип на меня. В конце концов, мы все же засосали друг друга, но это вам знать пока рано.» Блять, о чем он вообще думает? — О Боже мой, я что-то совсем выпал из реальности, — Антон попытался встать на ноги, но, опять же, наручники. — Можно просто Арсений, — улыбнулся все-еще-его-Ангел, и когда до Антона дошел смысл этого дурацкого подката, собственно, с его стороны, он залился смехом так, что слезы едва не начали литься из его глаз. Арсений вновь ему улыбнулся, и они оба благополучно забыли о футболке.

***

Антону было одновременно и грустно, и радостно, когда Арсений ушел, закрыв дверь на ключ, но до этого не соединяя узами брака с батареей. Грустно, потому что он готов был находиться рядом с ним всю чертову жизнь. Радостно, потому что не хотел, чтобы Арсений видел его пунцовые щеки — а ещё, кажется, и уши — когда ему пришлось снимать свою грязную футболку прямо у Арсения на глазах. «Надо же, только час как познакомились, а я уже раздеваюсь перед тобой,» — Антон, конечно, бог флирта, но Арсений, кажется, оценил его шутку и снова улыбнулся «своей» улыбкой во все 32. Антону надо было думать о том, как выбраться из этого места. Пусть ему и понравился ли жути его похититель, сидеть в заточении реально не хотелось. Потому что ну кому вот же захочется сидеть в одной комнате у какого-то странного, но красивого мужика? Антон вдруг почувствовал дикую усталость и решил оставить вопрос об освобождении своей тощей задницы на завтра. Он упал на кровать, что стояла в углу, и тут же забылся в крепком сне. Все время, что он спал, ему снились бездонные голубые глаза Арсения.

***

Попытки следовали одна за другой и все были провальными. В первые разы Антон просто импровизировал, скорее запоминая окружающее пространство, чтобы потом детальнее продумать план побега. Позже планы становились все более продуманными — на некоторые Антон потратил не один день — но вот Арсений всегда останавливал его, возвращая его в самодельную камеру, пусть и комфортабельную. Антон пробовал даже запугать Арсения, но тот ломал, крушил все его надежды, коим стоило зародиться, когда Арсений при уходе забывал запирать дверь. «Неужели меня никто не ищет?» — спросил он однажды у своего тюремщика. «Нет, Антон.» Арсений отвечал односложно, но всегда по делу, бил, как говорится, в самое сердце. Он всегда был прав, и мудрости в нем было на целый японский храм. Он знал Антона всего и полностью, Антон же о нем — ничего. Бывали моменты, когда Арсений что-то рассказывал о себе — тогда Антон жадно впитывал каждое его слово, а по ночам воспроизводил в своей памяти вместо фильма — но это было так редко, что такие случаи действительно были особенными в какой-то степени. По крайней мере, для Антона точно. В конце концов, попытки Антона стали вялыми и скорее для галочки, потому что он понял, что сбежать отсюда у него по своей воле точно не получится, потому что Арсений губил все его планы прямо на корню. Антон совсем отчаялся, но единственное, к чему он ещё стремился, где не утратил свой пыл — так это в попытках узнать причину пребывания здесь. Арсений же был непоколебим. Он всегда умудрялся обходить эту тему стороной, а если же Антон её каким-то образом затрагивал, тот умело выкручивался, а иногда и вовсе игнорировал вопросы Антона. Вот только однажды ему все же удалось.

***

— А-арс, — задумчиво произнес Антон, утыкаясь подбородком в подушку и бессмысленно ища в телевизоре хотя бы каплю чего-то интересного. Арсений не был жестоким, поэтому когда Антон заслужил его доверие, тот разрешил ему перемещаться по всему дому и делать, что ему душа пожелает. Кроме, разумеется, побега. Для Антона это было счастьем. Таким, что он даже обнял Арсения, вызывая у обоих румянец на щеках. Они оба, кажется, запомнили те объятия на всю жизнь. Арсений подошёл к Антону и сел рядом, удивлённо рассматривая его и ожидая, собственно говоря, того, почему он его позвал. Антон взял в руки пульт и выключил телевизор, а после повернулся лицом к Арсению, смотря прямо ему в глаза. Это был рискованный поступок, потому что в такие моменты он терял голову и мог творить абсолютную чепуху. Хотя, то, что он собирался сделать сейчас, было сродни чепухе. — Почему я здесь, Арсений? — брюнет тяжело вздохнул, прикрыв глаза. Антон понимал, что затрагивает больную тему и что Арсений, мягко говоря, заебался уже каждый раз отвечать Антону одну и ту же заученную фразу. Но стоило их глазам вновь встретиться, как Антон увидел в них неописуемую печаль, которая тут же передалась и ему. Это было странно, пугающе, но он ждал, пока Арсений скажет ему хоть слово. Он надеялся, что в этот раз все будет по-другому. — Потому что я люблю тебя, Антон, — выдохнул он, и у Антона на секунду остановилось сердце. Он хотел ему что-то сказать — что, он пока не знал сам — но чувствовал, что должен хоть как-то поддержать его, что ли. Указательный палец коснулся его губ, призывая молчать. — Я увидел тебя случайно, в кафе, куда часто ходил после работы. Ты мне понравился сразу, — он грустно улыбнулся, смотря на свои руки, как в первый день их знакомства. — Я следил за тобой, собрал всю информацию о тебе. Я знаю, в какой части тела находятся все твои родинки. Знаю каждую твою эмоцию. Я знаю и люблю тебя, Антон, — он равно выдохнул. Глаза заблестели, и Антону стало неистово жаль его, правда жаль. — Ты спросишь, почему я просто не подошёл и не заговорил? Я побоялся. Испугался, как щенок, что ты осудишь меня за мои чувства к тебе. Было глупым решением похищать тебя, потому что это приносит мне двойные страдания. Черт, Антон, я же вижу, как ты рвешься на волю. Я хочу отпустить тебя, но каждый раз останавливаю себя, потому что без тебя я не смогу жить, понимаешь? Ты мой смысл, Антон. Арсений едва успел закончить, как гортанный крик вырвался прямо из его души. Антон никогда не видел, как плачут мужчины, но Арсений просто сломал все его взгляды на мир, изменил его. Ему ничего не оставалось делать кроме как прижаться к Арсению, обнять, сказать, что все будет хорошо. Но ведь не будет же. Все его слова он впитал в себя, как земля впитывает в себя остатки снега, но боялся признаться, что не мог ответить ему тем же. Он не хотел разбивать его сердце, но это же делал прямо сейчас, находясь здесь. Он чувствовал себя последним придурком, но не видел много варианта. Потому что так будет лучше. — Если я тебе и правда дорог, то ты отпустишь меня, — сдавленно прошептал он ему в макушку, и тело Арсения снова содрогнулось. В ту же секунду тот отпрянул и ушел в ванную. Весь оставшийся день он старался избегать Антона, а на следующий Антон обнаружил, что дверь не заперта, а самого Арсения нет дома. Он ушел, перед этим грустно обернувшись на дверь квартиры, к которой, казалось, прикипел душой. Его решение казалось ему глупым, но поступить иначе он не мог. Выйдя из подъезда, он быстрым шагом отправился дальше от дома, а Арсений, все это время находящийся за углом дома, опустился на колени и заплакал.

***

Антон чувствовал себя чудовищем. Почему чувствовал, если так оно и было? Он оставил Арсения одного, растерзав его сердце на мелкие клочки, при этом, выстрелив в своё собственное. Поначалу возвращение в родную квартиру отдалось неистовой радостью. Последующие шесть дней стали Адом. Ему было безумно одиноко в своей пустой и холодной квартире, и он с каждым днём яснее понимал, какой же он придурок. Он и до этого подозревал это, но в эти дни понял, каким же идиотом он был. Он понял, что и правда любит Арсения, что ему, должно быть, больно. Он боялся, что Арсений из-за него мог покончить с жизнью самоубийством. Но больше всего он боялся, что об этом он так и не узнает. Желание узнать о его самочувствии, просто спросить как у него дела, росло с каждым днём и постепенно превратилось в цель, до которой Антон пока так и не дошел. Но теперь он стоял снова на пороге квартиры, весь помятый, но полный решительности. Потому что уже давно надо было сделать это. Он постучал в дверь и оперся на стену, ожидая, когда ему откроют. Никто не открыл. Антон даже не услышал признаков жизни, и постепенно страшные догадки начинали гулом отдаваться по стенкам черепа, словно трудящиеся пчелы. Он постучал ещё раз, ещё и ещё. Ничего. Тогда он попробовал открыть дверь. Он и правда ожидал, что она будет заперта, но нет. Такое чувство, что она пустовала с того момента, как Антон ушел. Он осторожно вошел внутрь. Ничего не подавало признаков жизни, но Антон был уверен — пока что уверен — что Арсений где-то здесь, Арсений обязательно найдется! Он прошел в спальню и обнаружил его там, свернувшимся в кокон своего тёплого одеяла. Антон увидел, как поднялся и опустился этот еле живой комок, и с облегчением вздохнул. Живой. — У абонента разбито сердце, пожалуйста, перезвоните через никогда, — хриплый полустон эхом раздался в щемящей сердце тишине, и у Антона перехватило дыхание. Он лишь раз осекся, а такое сделал с человеком. Гребаное чудовище. — Арс… — комок дернулся, и Антон медленно подошёл к нему, положив руку сверху, как ему казалось, на бедро Арсения. Арсений высунулся из одеяла, и Антон невольно вздрогнул. Тот выглядел не лучше него: такой же помятый, красные глаза и огромные мешки под ними же. Антону было плевать, как сейчас выглядит он сам, а тем более, — как выглядит Арсений. Он прижался к нему губами, не в силах больше терпеть ту невыносимую боль в сердце. Он так боялся, что Арсений плевать на него хотел и что пошлет сейчас нахуй, а то и куда подальше. Но ничего подобного не случилось. Арсений ответил на поцелуй, привстав с кровати и обхватив лицо Шастуна своими пальцами. Они отстранились и посмотрели друг другу в глаза. — Я тоже тебя люблю, Арс.