Попался, сукин сын

Ночи в Бостонской пустоши зимой чертовски холодные. Стужа шутя преодолевает тройной слой одежды, затекает в самые кости, терзает изнутри, особенно если не посчастливилось с ночлегом, и рядом не оказалось отапливаемого убежища или, на худой конец, какой-нибудь фермы. Костер помогает мало: чтобы к утру не окочуриться, приходится делить спальник или кровать со спутником — словом, служить друг другу печкой, ибо мало что согревает так хорошо, как другое тело рядом. Иногда доходит до смешного: вы просыпаетесь в обнимку, как парочка любящих супругов — спрятав мерзнущие носы в одежде или волосах друг друга. Поначалу стыдно, но привыкаете быстро. Однако в эту ночь кое-что пошло не так. Я проснулся от того, что доблестный паладин Данс заворочался у меня под боком. А в следующую секунду мои руки вдруг очутились за головой, придавленные широкими ладонями к кровати, сколоченной из говна и палок прежними владельцами. — Попался, сукин сын!.. — голос паладина Братства Стали прозвучал очень непривычно, почти игриво. В отблесках горящего камина, разожженного в гостиной заброшенного дома, я увидел его лицо. Он как-то по-особенному улыбался краями рта, что чертовски ему шло. Куда больше, чем мрачная серьезность, которую никакие мои анекдоты не могли согнать с его лица. — А, что? Данс, ты о чем вообще? — ошеломленный таким сюрпризом, я все еще туго соображал. — Скажешь, не твои очумелые ручки трогали сейчас мой зад? — вкрадчиво спросил мой напарник. — Сдурел, что ли?.. — смутился я, начав подозревать, что доля правды в словах паладина есть. — А это, значит, просто так упиралось мне в спину, — продолжил Данс, отпустив мою левую руку и бесстыдно щупая мой стояк. — Прости, старина. Развратный сон приснился, — пробормотал я, стараясь не смотреть ему в глаза. Мог ли чертяка паладин догадаться, что предметом моих эротических сновидений, влажных фантазий и неистовой дрочбы в те редкие минуты, когда удавалось побыть одному, был именно он. И что бы он сказал, узнав мою постыдную тайну — что я не просто готов с ним в огонь, воду и Светящееся море, но и давлюсь слюной, любуясь им в силовой броне и еще больше — без нее. Как бы не бесила меня его убийственная серьезность, как бы не смешил гипертрофированный пафос его речи, мой напарник был одним из самых прекрасных людей, что мне доводилось видеть, что внутренне, что внешне. — Будешь и дальше ломать комедию? — пальцы Данса сдавили мой набухший член довольно чувствительно, и все же не настолько сильно, чтобы причинить боль. — По-твоему, я такой тупой, что не вижу этой твоей игры? Блядских улыбочек, томных взглядов, долгих объятий, вот этого вот всего?.. То играешь в целочку, то травишь шуточки про геев, то норовишь умостить на плечо свою белобрысую башку, то чуть ли не с ложечки кормишь… — Это называется заботиться о друзьях, дубина!.. — возмущаюсь я, еще сильней стыдясь того, что меня давно раскусили. Хотя — чего греха таить — я использовал каждый шанс, чтобы задержаться с паладином подольше, любой повод, чтобы прикоснуться к нему. — Как же, как же… — свирепо проговорил паладин, нависая надо мной, как многотонная глыба, готовая вот-вот обрушиться. Мое блядское сердце, казалось, вот-вот выскочит через рот. Что же он сделает? Пнет меня? Уйдет, осыпав проклятиями? Я, конечно, переживу. Переживал и не такое… Но останусь покалеченным навеки. — Данс… Хочешь, я уйду спать в другую комнату? — простонал я, все еще надеясь решить вопрос мирно. — Нет, Крис, — его дыхание на моей коже участилось вдвое. Обе мои руки были вновь придавлены к матрасу, а член, казалось, вот-вот порвет подштанники. — Мечты должны сбываться. Испуганный такой внезапной перспективой, я заворочался, попытался вывернуться, выскользнуть из-под центнера мускулов, мешавшего мне нормально дышать. Сбежать. Но какой там! Подлец, вероятно, все предусмотрел. Даже не поленился взять из полицейского участка наручники. Значит, планировал развлечение уже давно. Я мог улучить момент и ударить, но не хотел, страстно желая того, чего так сильно боялся, и руки мои были слабы от истомы, как у младенца. Обжигающе холодные браслеты защелкнулись на моих запястьях в одно мгновение. Колючая щека на мгновение коснулась моего лица, но я слишком боялся, чтобы в полной мере наслаждаться. — Данс, не надо… — без голоса прошептал я. — Это неправильно. Завтра ты будешь об этом жалеть. — Так ты не хочешь? — хрипло вопросил мой черноглазый рыцарь. — Хочу, — наконец, сознался я. Как это, сука, странно! Я уже давно не беспокоился из-за убитых врагов (хотя по-прежнему стремился применять насилие лишь при необходимости). Но признаться в своем желании — это была немыслимая штука. Запретная. Плохая. Образцовый супруг и заботливый отец, каким я когда-то был, дал о себе знать в самый неподходящий момент. — Грязное, развратное, похотливое животное, — протянул Данс и влепил мне пощечину. Лицо вспыхнуло огнем, но не от боли. Если бы паладин действительно хотел сделать мне больно, то свернул бы челюсть, и все дела: в ближнем бою я видел его не раз. Он играл со мной, и это хороший знак.  — Что ж ты молчал о своих бесстыжих желаниях? — Не надеялся понравиться тебе, — отвечал я, и это было правдой. Его башка забита правилами, а я на эти правила чихать хотел сто раз. Он — воин с фигурой античного бога, а я похож на тощего рокера-наркомана. Последнее почти правда: опасности Пустоши вынуждают употреблять чаще, чем хотелось бы… И, потом, я старше на гребанных двести лет! Данса, это, как видно, не волнует. Мои подштанники он рванул вниз. Шершавые ладони скользнули по бедрам, заставив меня заметаться и прикусить губу. Наполовину обездвиженный, я никак не мог ответить на ласку, плавясь, изнемогая. До сих пор для всех хищников Пустоши встреча со мной заканчивалась смертью. Но я был счастлив стать добычей одного-единственного. Лишь бы не мучил понапрасну. Но Данс определенно собирался наказать меня за «игру», которую я, по его разумению, вел. Сняв с моей руки бандану, которую я повсюду таскал с собой для перевязки ран, эта сволочь завязала мне глаза. Беспомощный, слепой, как щенок, я был близок к панике — настолько привык ждать опасности и отвык быть уязвимым — и замер, словно ожидая казни. Жаркое прерывистое дыхание опалило живот, лобок и бедра. Грубые пальцы прошлись по выступающим костям таза, как бы случайно зацепили ноющий член, скользнули до самых колен, оставляя после себя пылающие дорожки. А потом Данс без предупреждения умудрился взять в рот почти всю мою длину. Я застонал, почти завыл, уже успев позабыть, как оно бывает. После пробуждения в криокамере я ведь не знал женщин — боялся подцепить болячку. И терпение мое вознаграждалось многократно. Ловкий язык заскользил туда-сюда по моему орудию, вычерчивая на нем замысловатые узоры. Я извивался, как уж на сковородке, выгибал спину и подвывал, изнемогая от невозможности даже погрузить пальцы в черные волосы своего ненаглядного. Этот гордый, строгий, неприступный паладин работал своим жадным ртом, как пылесос. А может, как самая распущенная шлюха Бостонской пустоши! Впрочем, и я выглядел не лучше — голый, татуированный (после смерти Норы мне нравилось причинять себе боль, словно в приключениях ее было мало!), закованный в наручники, волосы раскиданы по подушке, с уголка губ потекли слюни. -Я люблю тебя, железяка, — шептал я в исступлении. — Только ради тебя и твоей невероятной задницы я к вам, чокнутым фанатикам, и примкнул!.. Услышав про «чокнутых фанатиков», он слегка прикусил кожу; я понял, что лучше заткнуться, но так и не смог. — Ты, значит, уже был с мужчиной?.. Или на леденцах тренировался?.. — Нет… — стыдливо выдохнул рыцарь неохотно отрываясь от своего занятия. — Смотрел довоенное кино. Сам понимаешь, было не до романтики… Он принялся сосать с удвоенным рвением, а я, с завязанными глазами, не мог насладиться развратным зрелищем. Но жалеть пришлось недолго: вскоре разум погас, весь мир схлопнулся в пульсирующую горячую точку у меня между ног. — Ох, чтоб тебя, Данс!.. Чтоб тебя! В голову шарахнул девятый вал, конечности онемели. Наконец, я задергался, забился, и дал из своего орудия самый мощный залп за всю свою двухсотдвадцативосьмилетнюю жизнь, а паладин Данс выпил меня досуха — не знаю, как только не захлебнулся. Но отцеплять меня он не стал. Пока я зависал между небом и землей в кратковременной полуотключке, он встал с кровати и принялся шарить в рюкзаке. — Какой же воин Братства Стали — и без оружейной смазки? — усмехнулся он, обнаружив то, что искал. Блаженства как не бывало: будучи девственником в том самом смысле, я струхнул не на шутку. — Не смей, слышишь? — Не бойся, Крис, она не токсичная. Обещаю, в следующий раз ее ко мне применишь ты. Не думаю, что слюны для этого дела хватит. Он вновь опустился рядом, раздвинув коленом мои бедра. Ласково погладил по волосам, по губам, по шее, но повязку с глаз убирать и не думал. Пока его правая рука расточала нежности, пальцы левой, покрытые скользкой субстанцией, искали вход в мою задницу. Ощущение было непривычным, но вскоре я вновь застонал от наслаждения. Не удивлюсь, если Данс специально просвещался по вопросам анального секса, потому что уделил разогреву минут двадцать, не меньше. Найдя мою чувствительную точку, он радовался, как дитя. — Давай уже, коли начал! — потребовал я; все тело жаждало принять этого красавца прямо сейчас, и член опять стоял, словно кол. Я недооценил размер паладина и переоценил собственный болевой порог. После нежных и аккуратных ласк боль, казалось, разорвала меня надвое, и я вгрызся в плечо Данса, как собака-супермутант. А он ведь был осторожен и продвинулся неглубоко — во мне сейчас была всего лишь головка. Что там дальше, и подумать страшно. — Бля! — выдохнул я, разжимая челюсти. Во рту явно присутствовал металлический привкус крови. — Мне выйти? — обеспокоенно спросил Данс, не обращая внимания на свою рану. — Я тебе выйду! Начал — доведи, блять, дело до конца! — рассердился я. — Только медленно. Не ускоряйся, пока я не скажу! — Понял… Подождав несколько секунд, он продолжил свое движение, медленно нанизывая меня на свой роскошный член, и стенки постепенно растягивались под его напором. Когда он погрузился по самое основание, я велел паладину замереть, прикусил губы и подождал, пока боль схлынет. Она со временем и схлынула: я продолжал ощущать, как Данс распирает меня изнутри, но теперь это было чертовски приятно. Знаю, завтра я проснусь с чувством, что меня отымела целая шайка рейдеров, но то будет завтра… — Вытащи его и вставь снова. Я охнул, почувствовав освобождение. Через пару секунд Данс погрузился в меня вновь и на сей раз почти не встретил сопротивления. Как же охуенно это было! Я обхватил ногами его талию и дал добро на ускорение, задавая темп движениями собственных бедер, и вскоре мы уже двигались согласованно. Он втрахивал меня в кровать мощными толчками, всякий раз засаживая на всю длину, а я стонал, рычал и завывал так, что наверняка собрал около дома всех диких гулей в округе, да и болотников с крысами в придачу. Одна за другой под стенами здания стали срабатывать мины-ловушки, которые у меня хватило ума поставить на ночь. Были среди них и зажигательные — так что секс оказался с огоньком в самом прямом смысле. Что там творилось снаружи — я мог только представлять. Пошлые хлюпающие звуки. Надсадный скрип кровати. Его восхитительная тяжесть. Его рычание. Мои стоны. Хлопки от взрывов. Повязка сорвана: я вижу его невыносимо красивое лицо, глаза — черные и блестящие от страсти, свой укус на его гладкой коже, приоткрытые сухие губы — и впиваюсь в них поцелуем. Потные, разгоряченные, несмотря на холод снаружи, мы вжимаемся друг в друга, как перед концом света, прежде чем оргазм уносит обоих в темные космические дали. Я бы, наверное, так и уснул, если б не заныли уставшие в наручниках руки. Растолкав уже задремавшего паладина, я попросил меня освободить. Сделав это, он налил мне воды, выпил сам, затем устроился на кровати позади меня, сгреб в охапку, прижал к могучей груди и промурлыкал на ухо: — Больше не скромничай, Крис. Если хочешь чего, тебе стоит только сказать. — Серьезно? Я ж замучаю тебя просьбами!.. Он усмехнулся в отрастающие усы — ни дать, ни взять, сытый котяра. — Значит, так тому и быть.