Биение бумажного сердца

      Звонок. Наконец-то очередной унылый день в школе закончен, и я откладываю учебник и тетрадь в рюкзак, поскорее накидывая его на спину и чуть ли не бегом преодолевая расстояние между моей задней партой и выходом из кабинета. - Адамс. Можешь остаться ненадолго? Ну конечно. Привычный бархатистый голос учителя за моей спиной мгновенно останавливает меня, и мимо проносятся остальные ученики, которым ещё предстояло либо остаться на внеклассные занятия, либо быстрее меня добежать до дома и провести вечер пятницы в своё удовольствие. - Конечно, мистер Голдберг. Соглашаюсь, не потому что я такой любитель оставаться в школе чуть ли не до её закрытия, совсем нет. Не потому что я такая добрая душа, всегда готовая помочь преподавателю с заполнением журналов или переноской учебников из кабинета в кабинет. Соглашаюсь, потому что тайно влюблён в своего учителя испанского. Не помню, когда это началось, но в один момент я начал больше интересоваться испанским языком. Не сказать, что я прям такой уж раздолбай по учёбе, ибо хотя бы в чём-нибудь я должен был преуспевать (не в отношениях с людьми, так хотя бы с учёбой), но раньше я не замечал за собой такого рвения. Я начал оставаться после уроков всё чаще, так как мистеру Голдбергу нужна была какая-то мелкая помощь. Одно время просто трудно было ему отказывать, всё же, он мой учитель, и говорить что у меня планы на вечер в виде прохождения очередной игры на приставке, конечно, было совсем неуместно, но в конце концов это вылилось чуть ли не в надежду на то, что он в очередной раз обратится за помощью именно ко мне. Любимчик всех учеников, мистер Уилсон Голдберг, наверно, самый обаятельный и справедливый из всех местных преподавателей. Слышал, многие девчонки от него без ума. Вечно крутятся у его стола, болтая с ним и хихикая от каждого слова, что он скажет. Мерзость. Видно, что он слишком вежлив для того, чтобы разогнать это стадо, но его улыбки настолько искренние… Порой ловлю себя на том, что вместо усваивания новой темы урока, думаю совсем не о нём. Руки как будто сами перелистывают страницы тетради до самого конца, и начинают вырисовывать глупые мелкие сердечки на полях, обводящие имя такого обожаемого мною учителя. Пропускаю целую тему за таким занятием, а потом не могу наверстать материал. Стыдно. Попросить у него помощи тоже не могу, хоть он часто предлагает, в случае чего, дать мне дополнительное внеурочное занятие. Ещё один час наедине с ним лишь усугубит моё плачевное состояние. Никогда бы не подумал, что мне когда-то понравился парень. Да что там, ему около сорока, он уже мужчина. Да ещё какой! Явно умудренный опытом, сильный, привлекательный… О боже, и вот это я думаю о каком-то там учителе?! В моём возрасте пацаны на порно-журналы с бабами наяривать должны, а не на фотографии препода, спёртые со школьной доски почёта. И я потом удивляюсь, что никто со мной не общается, хотя про это не знает ни одна живая душа. Люблю оставаться после уроков, так как он становится совсем открытым. Если в своём образе учителя он вынужден соблюдать дистанцию со всеми вокруг, то со мной он ведёт себя более свободно. После того, как мы сделаем все дела, он часто предлагает выпить с ним чаю, и я только лишь радостно соглашаюсь, ибо чуть ли не только ради этого и остаюсь. Вот тут мы уже можем спокойно говорить на разные темы, а ещё, в это мне до сих пор сложно поверить, он разрешает мне называть его по имени. Для кого-то, может быть, это и не особо выдающаяся привилегия, но для меня это большая честь. Конечно, всё ещё должен обращаться к нему в вежливом тоне и на «вы», но кому какая разница?! Только для меня он просто Уилсон, и это делает меня самым счастливым человеком в этой школе. Каким же сентиментальным я становлюсь. Однажды обнаруживаю, что на той самой последней странице что-то написано яркой красной ручкой. И моё лицо принимает примерно такой же оттенок, так как я понимаю, что Уилсон, проверяя тетради, наткнулся на мои девчачьи сердечки с его именем. Но… Не это самое главное. Самое главное то, ЧТО он написал этой красной ручкой. Моё имя. Обведенное сердечком. Ну и шуточки у вас, мистер Голдберг. Стыдливо вырываю страницу, чтобы такого больше не повторилось, но выбросить её рука не поднимается. Осторожно складываю вдвое несчастный листок и бросаю в тумбу своего стола дома, иногда разворачивая и рассматривая его аккуратный почерк. Представляю, как он видит этот ужас, что рисую я вместо усваивания материала, и уши сами собой начинают гореть. Вот я дурак…

***

Одиннадцатый год учёбы. Собственно, последний. На носу четырнадцатое февраля. Мне терять нечего, так ведь? После уроков забежал в супермаркет, и осторожно прокрался в отдел канцелярии так, будто за мной кто-то следил. Не хочу, чтобы кто-то из школы застал меня за покупкой цветной бумаги, и прижимаю к груди заветную папочку с ней, надеясь, что не испорчу всё, и мне не придется снова возвращаться сюда. Дома на кровати раскидал ножницы, клей и цветные ручки, думая, что же такое написать и как это оформить. Первая валентинка в моей жизни. Тем более, валентинка учителю. Давно заметил, что в одежде он предпочитает темные оттенки, типа синего или серого, но не хотелось делать к такому дню что-то в таких цветах, и я выбираю довольно банальную красную бумагу, вырезая из неё настолько аккуратное сердечко, насколько вообще смог. Интересно, сколько ещё людей в этот день подарят ему открытку? Наверняка, эти глупые девчонки снова окружат его, как назойливые насекомые, и будут впихивать покупные валентинки из супермаркета. А я тут сижу, значит, вырезаю, стараюсь. Пф. Он учитель испанского, а значит, лучшим решением будет написать что-то именно на этом языке. Специально к такому случаю взял в библиотеке большой словарь, выискивая нужные слова и стараясь составить из них связное предложение. Не уверен, что выйдет до конца правильно, но уже начеркал максимально аккуратными буквами слова на этом бумажном сердечке, надеясь, что по почерку будет не понятно, кто автор данного шедевра. Ибо подписываться я, конечно же, не собираюсь. Дожидаться, пока в этот самый день Уилсон отойдет от своего стола, было самой мучительной частью всей этой операции. Я то и дело поглядывал на тетрадь в своем рюкзаке, куда для сохранности вложил валентинку, и прикидывал, как бы мне незаметно подкинуть это ему на стол. Сделать это мне удалось лишь после уроков, когда он ушёл в свою каморку за кабинетом, чтобы надеть пальто. Я на цыпочках зашел в класс, стараясь как можно быстрее, но, тем не менее, тихо открыть ящик стола, и подкинул туда своё сердечко из бумаги, нарочно оставив ящик открытым, чтобы он точно его заметил. Наверно, мои пятки сверкали особенно ярко, когда я покидал его кабинет, да и школу тоже, еле успев запрыгнуть на последний школьный автобус. Дома я терзался сомнениями. Тешил себя лишь тем, что он может не узнать меня по почерку. Господи, у него ещё куча классов с учениками, мало ли у кого ещё может быть такой же почерк, как у меня. Так ведь?..