Стоящий за дверью

Пахнет снегом прозрачная боль. То ли даль, то ли высь, то ли смерть.

***

      Стук. И с каждым годом только нарастает. Медленно, незримо — чуть сильнее, чуть дольше.       Девочка оторвалась от книги и посмотрела на деда, дремавшего в кресле. Нехорошо посмотрела, укоряюще, мол, боишься? Боишься. Все боятся. Столько лет стучит… Как не надоело?       Еще несколько несильных, но настойчивых ударов. Так друг стучит или родственник, этот же чужой. Никто ему не открывал, а он все равно приходил по вечерам, зимою, исчезая с тающим в реке снегом.       Тишину нарушали только тикающие часы и огонь в камине, что молчать не хотел. И никто не мог выпустить на волю слова, ни в этом доме, ни в этом городе, словно одна лишняя фраза вызовет лавину с горы и затопит всех живущих у ее подножья.       — Не бойся, Мел, — дед коротко, даже непроизвольно, посмотрел на дверь. — Он не может войти.       Если бы деревянные стены их дома пропускали чуть больше звука, дед с внучкой услышали бы короткий вздох.       Мелиса стащила с себя покрывало, оставила книгу со сказками на диване, и забралась к деду на колени, тот укрыл ее лоскутным одеялом, что не так давно жена сшила, та память небольшая, оставшаяся от нее.       Гирлянда на окне переключалась на быстрый режим, переливаясь оранжевым и зеленым светом. А за стеклом не было ничего, кроме падающего снега и от ветра казалось, что падает он вверх. В городе она такого не видела. Мел не смотрела на деда, но знала, что он вглядывается в деревянную дверь и пустоту за ней темным-темным взглядом. Наверное, больше внучки боится.       Утро выдалось солнечно белым. Нос и уши сразу закололо морозным небом. Помнится, когда-то ему мама шарф вязала, теплый и ярко оранжевый, но он его не надел ни разу. Потому что мелкий был, потому что глупый. Сейчас то, под конец собственной жизни, все бы отдал за этот смущающий шарф, ибо внутри страшнее, чем снаружи. И никуда не деться от холода этого, так смерть с ним разговаривает.       Присел на корточки, взял в руки птичку-свистульку, расписанную черной и розовой краской, подарок его, глянул на небольшую желтую коробку, перевязанную голубой лентой.       Из дома послышались громкие шаги, Мел проснулась и бежала со второго этажа, куда он ее еще ночью перенес. Она на всей скорости врезалась ему в крепкую спину и засмеялась.       — Здравствуйте, — улыбнулся.       — Красиво сегодня, — протянула она, смотря в сторону серебряных гор. Потом заметила игрушку.       — Ты же понимаешь, — обернулся к ней, — что мы не можем оставить ее.       — Понимаю, понимаю, — закивала Мел. — А в коробке что?       — Не смотрел. — Поднялся, сопровождаемый хрустом костей в ногах. — Дома останешься?       Отрицательно замотала головой, схватила с вешалки куртку, что мама еще в прошлом году купила, и побежала за дедом, который уже не спеша шел по дороге, держа в руках его подарки.       Улица, не смотря на ранее утро, жила своей размеренной деревенской жизнью. Женщины отпирали магазины и мастерские, мужчины везли по снегу свежесрезанные елки, между домов бегали дети. Отовсюду слышался живой человеческий гул.       — Фред, привет! — заорал на всю улицу мужчина с длинной черной бородой, везущий за собой зеленое дерево. — Елку уже поставили?       — Да, Зиг, спасибо, — ответил дед, махнув ему своим красным беретом. Здесь все были соседями, чуть ли не родственниками, даже самые отдаленные друг от друга дома.       Подошли к корзине с газетами, взял одну и протянул Мелисе, закинул в стеклянную банку две монеты.       Впереди темным пятном развернулся большой костер. Вокруг него молча стояли люди. Сжигали подарки.       Дед подошел первым и бросил птичку с коробкой в огонь. Постоял, посмотрел на маленький контролируемый пожар. Рядом с внучкой стояла женщина с загорелым лицом, сложив руки в карман фартука, что поверх куртки завязала. Смотрела на плавящуюся фотографию пустым взглядом. И хотелось ей, наверное, податься вперед, обжечь руки и достать этот слепок с души бессмертный. Но она стояла. Мел не понимала. Отвернулась, пошла за дедом. В спину еще ударялось тепло,а в носу оседал едкий дым, под праздник совсем ведь не кстати, но тут уже привыкли.       Забавно. До абсурда забавно. Вестник зимнего праздника приходил каждую ночь с подарками, хотел до людей донести истину простую, но утро зимнее сжигало его труды. Оставалось продолжать, продолжать и продолжать, пока не поймут, или же он не помрет от труда этого бесполезного.       — Деда, — догнала наконец. — Объясни.       — Что такое? Объясню, если знаю. Почем же не объяснить? — заговариваешься, старый дурак, зря заговариваешься.       — Я сюда каждый год ведь приезжаю, в том году не была только. Ну и что? Где опасность то? Когда уже что-то произойдет? Вы все твердите и твердите об этом. Но пусто как-то. — Сунула руки в карманы, в одном нашла карамельную конфету. Мама, наверное, положила, когда в дорогу собирала. Она же все это время там была?       — Это сейчас спокойно, потому что не открываем и подарки сжигаем, а раньше ой какие времена неспокойные были. — Крякнул в перчатку, посмотрел на Мелису. — Есть одна история… Мутная и странная. Жил здесь лет пятьдесят назад мальчик. Обычный такой, ну ничем не выделялся. Поговаривали, что дружил он с этим. И пропал однажды. Везде обыскали и не нашли. Когда отчаялись, сам вернулся, весь седой, ничего не рассказывал, только первый пошел подарки сжигать, и дверь тоже первый запирать начал. И всех ведь эти подарки смущали. Нехорошие они были, в душу пробирались. Кому-то шар стеклянный — точь в точь как в детстве — напомнит как с мамой еще молодой в детстве елку наряжали. Кому-то варежка одна как с бабушкой полсотни лет назад вязать училась, да так и осталась одной недовязанной, а сама недоученной. Неспокойно от этого. Неспокойно.       Еще раз глянул на внучку, та шла устремив взгляд куда-то поверх снежных крыш.       — Здорово! — выпалила она. — Это же мистика прямо!       Необычный она ребенок, другие темноты боятся, монстров под кроватью, а она же по темным углам, наоборот, лазила. И, казалось, если монстр выбежит ей навстречу и прошипит шершавым от времени голосом что-то вроде: «Ну иди же ко мне!», она раскинет руки, подорвется с места и бросится к нему с криками: «И где же ты был то?». Хотя все дети городские такие, им то опасность никогда не грозила.       — Этим мальчиком был ты, да?       — Да типун тебе на язык! Куда же мне то?       Дошли до дома и дед удалился на кухню печь утренний хлеб, который в деревне все любили и покупали каждый день. Он ведь всегда поваром жил. Кондитером даже. Дети и взрослые его обожали за это, потому что со сладким всегда детство ассоциируется.       Мелиса осталась на улице. Плюхнулась на заснеженную лавку и стала ковырять ботинком снег. Мысли все еще носились вокруг этого старого случая, пытаясь разобраться.       По улицам пронесся резкий порыв ветра, забрал у прохожих шапки, ударил в лицо снежинками, и столкнувшись с девочкой разбился на короткие обрывки нот. Музыки той, что птичка спеть могла.       «Права, я ведь права, — подумала Мел. — И надо что-то с этим делать».       Мелиса никогда не рассказывала деду, но она видела этого чужака. Встала по ночам и наблюдала за ним через окно, а он порой оборачивался и долго смотрел на девочку тяжелым взглядом. Потом отворачивался и шел к следующим дверям. Не видела в нем она ничего дурного и злого. Молодой, нестареющий, уставший. Вздохнула. Вошла в дом. Дед на кухне уже месил тесто, напевая себе под ном старую песню. Пахло корицей и ванилью.       Подбежала к нему и обняла за спину.       — Деда, я обязательно приеду к тебе на следующий Новый Год. На сам праздник. Правда, приеду.       — Конечно, приедешь! — Он засмеялся и обернулся к ней. — Иначе я сам тебя утащу.       — Почему ты не можешь навсегда меня забрать? Не хочу я с ней жить.       — Что ты, что ты, — тихо говорил дед. — Она же любит тебя…       — И кричит постоянно! И работает.       — Она же не со зла. Она же моя дочка, я ее знаю.       — Бабушка бы ей такого не позволила, — это правда, его жена бы такого не позволила, а вот он всегда мягче был, не мог на единственную дочь кричать. — Почему я не могу остаться с тобой?       — Потому что все праздники однажды заканчиваются. Я же тебе надоем, если каждый день глаза мозолить буду. — Нагнулся и сжал ее в объятиях. Он и сам хотел остаться с ней навсегда.       За прощальным столом не было слов — не хотели говориться, поэтому они молча ужинали. Думали о скором поезде, празднике, серой жизни. По всей комнате мигали гирлянды, пахла свежесрубленная наряженная елка.       И опять стук. Не мог он успокоиться. Служба не позволяла.       Мелиса уже не решала, она знала, что нужно делать. Резко встала из-за стола, подбежала к двери и распахнула, впуская потоки зимы и ночи, пока дед не успел сказать и слова. Подскочил, но уже поздно.       Он стоял на пороге. Ссутулившийся, уставший, удивленный и в красной шубе. Широко открыл темные глаза и уставился на девочку, а та улыбнулась и развела руки в пригласительном жесте.       — Проходи. Поужинай.       Улыбнулся в ответ и протянул ей птичку, а застывшему за столом деду деревянный самолетик. Любимая игрушка в детстве. Сильный порыв ветра захлопнул дверь, когда открыла, его уже не было. Только птичка с самолетом лежали на пороге.       Поезд с внучкой уже ушел, звеня железными колесами, действуя на нервы. Сел на лавку в зале ожидания и вздохнул. Посмотрел в окно. Рассвет должен скоро прийти, а пока обломок от луны освещал рельсовые пути. Грустно внутри становилось, с каждой секундой все больше, грустно и одиноко.       — Ну что, Фред? Уехала? — подошел сзади молодой парень.       — Да, — оторвал взгляд от грязного стекла. — Спасибо.       — Ага, — протянул он. Такой спектакль, конечно… Но мне понравилось. Только я так и не понял: для чего?       — Что тебе объяснять то? Поймешь разве?       — Постараюсь, — улыбнулся он. — И еще, что на следующий год то делать будешь? Меня уже не будет здесь.       — Думаю, меня тоже. Много ли мне осталось то? Старик и есть старик. Зато она в сказку верить будет. Пусть немного, но будет. Даже когда вырастет. И меня добрым словом вспоминать. Ты разве не хочешь, чтобы тебя запомнили?       — Она меня и так запомнит, — театрально провел рукой по волосам. — Глаза у нее красивые. Женился бы только из-за них.