наперекосяк

      Вся его жизнь идёт наперекосяк — Джагхед уже привык, — но он не понимает, когда всё стало ещё хуже. В понедельник он узнал, что его отцу грозит немалый тюремный срок, в четверг ему надрали зад упыри из саутсайдской школы, а в воскресенье, когда ему казалось, что беды начали отступать, идеальная Бетти Купер порвала с ним отношения через его лучшего друга Арчи.       У Джагхеда побитые костяшки пальцев, новая кожаная куртка с пресловутой эмблемой змеев, при виде которой Элис Купер брезгливо фыркает (хотя все уже знают, что она носила точь-в-точь такую же) и — удивительное дело! — номер Вероники на быстром наборе. В тепле нью-йоркская принцесса нуждается не меньше, чем парень, ночующий в холодном трейлере.       Её имя пополнило коллекционный журнал младшего рыжего Эндрюса, а после этого — почётный список товарищей по несчастью Джагхеда Джонса. Между ними, казалось бы, пропасть, которую не перепрыгнешь; между ними, как оказалось, вытянутые руки и общая линия судьбы.       — Закатай губу, — хмыкает Вероника, попивая шоколадный коктейль из трубочки в Pop’s, когда Джонс отвлекается на вошедших в кафетерий Бетти и Арчи. Они трогательно держатся за руки, и глаза у Купер такие притягательно-счастливые, что Джагхеда злость берёт за горло: хочется отомстить, хочется выпустить яростные чувства, хочется растоптать её сердце об асфальт. И он невольно тянется к руке нарочито-беспечной Ронни.       Джагги на грани, а Вероника тянет губы в алой улыбке и заговорщицки подмигивает: «с огнём играешь, мальчик, и игры твои опасны, но я на твоей змеиной стороне». Он сжимает её руку ещё сильнее; она на ощупь мягкая, податливая и приносит ему успокоение. Рай для расстроенных нервов.       У него в душе надлом, а на сердце кровавая рана — метка девочки с идеальным хвостом. Джагхед чувствует — мир падает, бьётся на осколки погибших надежд; но стоит ему встретить стеклянную гладь зрачков Ронни Лодж, как в его жилах наступает весна. Свежая, пахнущая сиренью и мимолётным дождём, живая — Джагхед Джонс из мёртвых восстаёт в одночасье.       Она принимает его крайности и бурные будни, печёт кексы с шоколадом и орехами для ЭфПи, которые Джагги, несомненно, преподнесёт отцу в их новую встречу, и расхаживает в одной рубашке по трейлерному парку ночами, не боясь и не скрываясь. Она ровно дышит ему в шею, когда он борется с приступами гнева, она первой моргает, когда они играют в гляделки, и уступает ему главный приз, она хватает его за руку и дипломатично уводит подальше, едва видит Арчи и его очередную-но-другую даму сердца Бетти.       Он не знает ничего; за него всё знает Ронни.       — Ты любишь меня, — смеётся заливисто девочка-принцесса и неустанно теребит жемчуг на тонкой шее. Джонс напрягается всем телом – он этого не говорил – и ждёт, когда она ткнёт нож ему в спину. — Джагги, расслабься. И я тебя люблю.       Она — не разумная Бетти и не понятная ему Тони. Она — ураган на шпильках, безумие в карих омутах, его причина любить себя и весь чёртов мир, который так часто давал ему сдачи. Она без опаски натягивает его кожаную куртку под вечерним ливнем и дерётся за него со всеми своими знакомыми.       Джагхед хочет написать о ней книгу, целый роман. О всех оттенках красного в палитре её помад, о родителях-пересмешниках, что день за днём нарушали закон у неё на глазах, о её бездонных глазах и о том, что она ещё ему не рассказала. Он хочет знать Веронику Лодж и хочет, чтобы мир её — прыткую и яркую — принял в свои объятия.       Ривердейл может разрушиться, Северная сторона объявит войну Южной, а они — драный парень из грязного района и богатая красавица со славным будущим — юны и влюблены, и им на всё наплевать.       Он — у неё; она — у него. Это самое важное.