Спасённый

— Сегодня к нам присоединится новый человек, — говорит Куникида, не отрываясь от пометок в своём блокноте, морщась — новая ручка пишет не так идеально, как писала предыдущая. — Достаточно мутный тип, о его прошлом неизвестно ровным счётом ничего. Посмотрим, как он себя покажет. «Мутный» кажется Йосано весьма подходящим словом, когда герой сегодняшнего дня вваливается в приоткрытую дверь, сбивает стоящий на столике рядом со входом цветок на пол и лучезарно улыбается. «Мутный» — не самый опрятный вид, потёртый плащ, растрёпанные волосы, явно немытые уже несколько дней, и абсолютно не вяжущийся с таким образом запах дорогого парфюма. И глаза — глаза неживые, уставшие, не пускающие внутрь, глаза, которые освещают лишь фальшивые искорки наигранной радости. — Дазай Осаму, — протягивает ей руку новенький, и рукопожатие у него слабое, едва заметное, и руки у него холодные и почему-то все, начиная от запястий, перетянуты сероватыми бинтами. — Акико Йосано, врач Агентства, — она видит, как он хочет что-то сказать, но на слове «врач» явно осекается. — Что-то случилось? — Нет-нет, всё отлично, — на его лицо снова возвращается эта улыбка, которая ей очень не нравится — от неё веет холодом и почему-то немного — смертью. — Хотел просто кое-что спросить, но, услышав профессию… — Что-то не так с моей профессией? — Йосано хмурится и убирает пальцы из его руки — его прикосновение на коже остаётся чем-то липким и раздражающим. — У меня просто весьма своеобразное отношение ко врачам. Но это неважно. Приятно было познакомиться, — и вот он уже трясёт руку Рампо-сану, который почему-то разглядывает новенького с интересом — раньше Йосано отмечала у него подобную реакцию только на сладкое. Йосано чувствует себя задетой за живое, и ничего не может с этим поделать. Профессия врача уже давно стала частью её самой — её плотью и кровью. Она привыкла к тому, что окружение относится к её работе с уважением, а не так, как этот тип — она ведь заметила в этих его масляных глазах проблеснувшее на мгновение презрение, хотя он тут же мастерски его скрыл и натянул улыбку, которую уже через пару часов совместного пребывания ей захотелось сорвать с него силой и бросить в помойку в углу офиса. В общем и целом, Йосано, конечно, плевать, но поставить его на место, пожалуй, нужно, тем более, что с каждым днём у неё появляется всё больше и больше вопросов, а вот ответов на них нет от слова совсем. — Так что у тебя за проблемы с врачами? — всё-таки спрашивает она его однажды вечером, когда все уже расходятся по своим делам, а Дазай сидит и демонстративно кидает скомканные бумажки в урну — получается не очень хорошо, половина из них так и не достигла цели. — У меня? Помилуй, у всех проблемы со врачами. Кто любит тех, кто причиняет боль, Йосано-сенсей? — он пытается отшутиться, но тон его при этом настолько ледяной, что у неё мурашки пробегают по спине. — И всё же? — Не думаю, что это важно. — Куникида рассказал мне, что ты постоянно пытаешься покончить с собой во время ваших совместных заданий. — Самоубийства — моё хобби, да, у меня и руководство есть, — Дазай машет у неё перед носом небольшой, потрёпанной книжечкой — её явно читали не раз и не два. — Могу одолжить, если ты за этим, только потом верни… — Дурак, — перебивает она его и резким движением руки отпихивает пресловутое пособие суицидников подальше от себя. — Что с тобой не так, чёрт возьми? Ты намеренно избегаешь меня, поскольку я врач, и лезешь в петлю по несколько раз на дню. Это не особо моё дело, — Йосано чувствует, как кровь закипает, и еле сдерживается, чтобы не врезать хорошенько прямо промеж этих презрительно сузившихся глаз. — но думаю, тебе стоит проверить голову. Здоровье сотрудников, знаешь ли, под моей ответственностью, а ты теперь член Агентства. Так что будь добр соблюдать правила. — Обязательно буду, Йосано-сенсей, но, право, не стоит так себя утруждать. Не трать на меня своё драгоценное время, лучше вот, спаси кого-нибудь, — Дазай встаёт и спешно накидывает валяющийся на стуле плащ, и губы, сжатые в тонкую, узкую линию, не сулят ей ничего хорошего. — Надо будет, и тебя спасу, — в конце концов, она уже давно не сомневается в себе, как во враче. Разных вытаскивала, своё дело знает, поэтому слова Дазая вызывают у неё лишь усмешку — но на эту самую усмешку он смеётся неожиданно резко и громко, и смех его кажется ей неприятным. — Спасать меня? Замечательно, — он подходит к ней, и Йосано невольно делает шаг назад, но он быстрее — заходит за спину, наклоняется, щекоча волосами её шею. — Я рад, что теперь у меня есть спасительница. Спаси меня, Йосано-сенсей. Я буду ждать. Он уходит, а Йосано с ожесточением чешет шею, словно прядки его волос обожгли её кожу и оставили следы. Над ней только что унизительно посмеялись — дома всё валится из рук от накопившейся внутри злобы. Дазай не уважает её и не верит в неё — сколько их, таких, неверящих и неуважающих, было раньше, но она всегда плевала и перешагивала через них, но почему-то теперь она не может сделать этот заветный, желанный шаг. Сейчас её задело по-настоящему — Йосано клянётся себе не проиграть. Она ставит чайник, включает стиральную машину, моет посуду и среди всех этих дел тихо обещает самой себе обязательно спасти этого раздражающего ублюдка, хотя, на самом деле, куда больше хочется плюнуть ему в лицо. Спасать приходится неожиданно очень и очень скоро — примерно спустя полторы недели после злополучного разговора её рано утром будит звонок Куникиды, который, запинаясь, говорит о том, что Дазай пытался повеситься, но в этот раз, кажется, ему это почти удалось. Йосано быстро натягивает пальто прямо на ночную рубашку, хватает аптечку и привычный тесак, и бежит так быстро, что каблуки периодически подворачиваются и щиколотки отзываются болью на каждый такой поворот. Дазай лежит на диване, и вид у него по-настоящему пугающий — его отёкшее лицо кажется точно восковым и светится изнутри синевой, у него синюшные губы, а вокруг шеи, освобождённой от бинтов, наливается багрянцем жирная полоса, но, прислушавшись, всё же можно услышать тихое, прерывистое хрипение — дышит. Периодически его руки и ноги резко дёргаются — начались тонические судороги. Йосано приподнимает его веки — глазные яблоки почти полностью красные от лопнувших сосудов. Валяется табуретка, отброшена порванная петля и прямо по полу растекается желтоватое пятно, на которое совершенно диким взглядом косится Куникида. — Успокойся, это нормально, у тех, кто вешается, всё внутри расслабляется, вот и происходит такое. Ну какой же кретин, — Йосано цокает языком и раздражённо закатывает глаза, подворачивает рукава. Спасти его — дело нескольких минут, и она уже представляет, как с торжеством посмотрит на его самоуверенную рожу, когда он очнётся. — Идиот, — даже тесак в этот раз не нужен, он итак на грани жизни и смерти. Йосано применяет свою способность и впивается глазами в лицо Дазая, и ждёт, но ничего не происходит — только его хрипы становятся все более и более редкими. У Йосано в горле всё ссыхается — он продолжает умирать. — Куникида, я ничего не понимаю, что за?.. — Чёрт побери, — Куникида кажется ей в этот момент таким же восковым, как и Дазай, и она решительно не понимает в чём проблема — но пальцы Куникиды вдруг сжимают и давят её запястье. — Его способность — аннулировать способности других. Его нельзя вылечить с помощью твоей силы, — и Йосано чувствует, как внутри всё холодеет и опускается куда-то вниз, медленно, противно, и начинает там ныть, а вокруг расползается мёртвая тишина, прерываемая только редкими всхрипами Дазая. Часы на стене тикают как-то тяжело, даже обречённо немного, и Йосано отпихивает Куникиду и хватает аптечку. Она всё же врач, хотя уже давно при лечении пользуется исключительно своей способностью. Так было намного проще, не надо было о чём-то задумываться, её сила могла сделать всё. Теперь же остаётся рассчитывать лишь на себя — и Йосано чувствует, как мелко дрожат её пальцы, и как неожиданно трудно взять себя в руки и успокоиться. — Моя помощь?.. — Куникида смотрит, как Йосано ваткой вычищает изо рта Дазая слизь и пену, и мучительно не знает, куда себя деть. — Не нужна, только такси вызови, его нужно отвезти в реанимацию, а пока я справлюсь, — она проговаривает скороговоркой, снова роется в сумке, выбрасывая наружу пузырьки, и чувствует, как её буквально перетряхивает от ощущения брезгливости — она забыла взять марлю. Быстро щупает свою ночнушку, но та слишком плотная, а время ускользает точно вода сквозь пальцы, и поэтому выбирать уже не приходится. Йосано поднимает подбородок Дазая, вымазывая пальцы в его слюне, и запрокидывает его голову назад, зажимает ему нос, делает глубокий вдох и чувствует себя так, будто сейчас нырнёт в холодную воду. Его губы и вправду холодные, а ещё все сухие и неприятно колючие — Йосано шумно выдыхает ему в рот и про себя просит, упрашивает его открыть глаза. Ей действительно страшно, что он может вот тут вот так умереть, прямо у неё на руках. Вдохи полагается чередовать с массажем грудной клетки — Йосано распахивает его рубашку и быстро-быстро ногтями сдирает бинты, царапая при этом его кожу, но впрочем, она итак уже изранена настолько, что парочка новых шрамов дело не изменит. Нажимать трудно и даже немного больно — Дазай худой, чертовски худой, и от этого возникает ощущение, будто она давит на голые кости, но это хотя бы не зря — он начинает хрипеть чаще. Йосано не знает точно, сколько времени она так провела, но в какой-то ловит себя на том, что губы уже почти онемели, и даже выдыхать стало трудно, больно, а четыре из десяти ногтей безнадёжно сломаны. Звонка от Куникиды, а, следовательно, и такси, всё так и нет, и Йосано даже кажется, что сама судьба хочет избавиться наконец от этого отвратительного человека. В сумке есть ещё ампула адреналина, к которому она всё же не хотела прибегать, но, похоже, нужно, а вот найти вену на его руке сложно — теряясь в карте шрамов, дорожках врытвин от пулевых ранений она задаёт лишь несколько вопросов — «Кто он, чёрт побери, такой, и сколько он всего пережил в жизни?». Только это опять вопросы без ответов — как и всегда с Дазаем. Адреналин даёт положительный эффект — сердце Дазая начинает биться чаще, а губы и щёки едва заметно, но всё же розовеют. Йосано переводит дыхание — и тут раздаётся спасительный звонок. Дотащить его до лифта оказывается сложнее, чем она думала — даже такой тощий, Дазай всё равно чертовски тяжёлый, и рука его, которую она перекинула через свою шею, кажется, сломает её пополам, благо, что внизу их уже поджидает Куникида. Йосано устала, невероятно устала, но она всё равно едет с ним в Центральную больницу Иокогамы, сидит на лавочке рядом с реанимационной и затем время от времени дремлет на стуле рядом с его кроватью, убаюканная его уже мерным, глубоким дыханием. — Что, откачали вашего жениха? — безапелляционно спрашивает медсестра, зашедшая поставить капельницу. — Он не мой жених, — Йосано едва ли поднимает на неё взгляд — от стресса и отсутствие сна веки кажутся непомерно тяжёлыми. — Муж? — Коллега по работе. Медсестра недоверчиво фыркает, но допрос прекращает. А Йосано и вправду не может до конца понять, зачем это всё. Её отвращение к Дазаю за последние сутки лишь усилилось, но она по-прежнему сидит тут и смотрит, как слабо трепещут его ресницы — длинные, густые, как у девочки — единственное, что есть в нём красивого, на её взгляд. Её держит тут лишь жадное желание собственного торжества — она просто обязана быть первым человеком, которого он увидит, когда придёт в себя. И её желание даже сбывается — она ненадолго проваливается в сон, а когда просыпается от того, что чуть не упала со стула, то видит, что Дазай лежит и сверлит её взглядом. Ему очень плохо — он бледный, точно мел, а глаза у него опухшие, красные, блестят лихорадочно-больным блеском. — Привет, — говорит он, и у Йосано точно что-то перемыкает внутри, и, презрев всю медицинскую этику, она замахивается и даёт ему смачную, хлёсткую пощечину. — Ты — худший из всех ублюдков в этом мире, — она сжимает виски руками, стараясь успокоиться. — Так ты и вправду меня спасла. Кто бы мог подумать… — И ты ничего не хочешь мне сказать? — Хочу, — с трудом, но он садится на постели (его лицо искажается гримасой боли), наклоняется ближе к ней и берёт её за подбородок. — Знаешь, я сейчас был там, где так хорошо. Так было так… спокойно. И, кажется, даже были некоторые люди, которых я когда-то знал. Не нужно было делать этого, Йосано, — она смотрит на него, широко раскрыв рот, и на минуту теряется, а потом встаёт и молча уходит, хлопая дверью, но по лицу почему-то текут слёзы — ей кажется, что она только что заглянула в самую чёрную из всех пропастей. Дома она обдумывает данное тогда Дазаю (и себе) обещание и пытается ответить на вопрос, что же она увидела в тот момент в его глазах, но в голову приходят лишь боль, одиночество и смерть — Йосано будто стоит на краю и из последних сил не делает последний шаг. Наверное, ему и вправду лучше бы умереть и больше не мучать ни себя, ни других, но что-то внутри почему-то не даёт так просто с этим согласиться. Пусть это будет неправильно, но она спасёт его столько раз, сколько потребуется, просто потому, что она так решила. Он будет жить — Йосано чувствует себя так, будто схлестнулась с самой смертью. Когда Дазай возвращается на работу, ничего не меняется — он по-прежнему смотрит на неё так, точно колет своим взглядом, а она старается не находиться с ним в одном помещении. Так проходит месяц — он, конечно, периодически пытается покончить с собой, но теперь это не заходит дальше потери сознания максимум минут на пять — то ли Куникида стал внимательнее за ним следить, то ли смерть окончательно махнула рукой на безумного кретина. А потом что-то идёт совсем не по плану, и Дазая привозят в Агентство с огнестрельным ранением в область головы (и это даже не его собственных рук дело), и Йосано понимает — не поможет её сила — ничто не поможет, и от осознания этого у неё опускаются руки. Дазай скоро умрёт — она видит, как жизнь в нём буквально на глазах тает, растворяется, и поэтому она принимает решение, которое, наверное, будет дорого ей стоить. Но выбора-то по-прежнему нет. — Директор, — просит она, стаскивая перчатки. — вы можете как можно сильнее подавить способность Дазая и усилить мою? — Я могу, но… Это будет очень опасная перегрузка для тебя. Ты уверена, что это единственный вариант? — На все сто. Способность у Директора очень «тёплая», если можно так выразиться — Йосано всегда любила её. Конечно, она таила в себе и некоторую опасность — не зря её всё же только что предупреждали, но это не отменяло того чувства лёгкости и наполненности энергией, что возникает, как только широкая, крепкая рука сжимает её плечо. А потом она делает шаг вперёд, концентрируется, собирает всю энергию воедино, касается покрытого испариной и кровью лба Дазая, и через какое-то время становится темно. Просто темно и глухо. Когда она приходит в себя, за окном только-только начинает светать. В голове отвратительно шумит, и при каждом движении горло сковывают рвотные позывы. В ногах тяжесть — Йосано приподнимается и видит спящую на её кровати Наоми. Светло-голубые стены, горький воздух, пропахший спиртом и валерьянкой, небольшое окно — она узнаёт это место. Центральная больница Иокогамы. На столе есть стакан с водой, и Йосано жадно осушает его до самого дна — горло ссохлось и причиняло дискомфорт. — Сколько же я тут уже валяюсь? — и в ответ комок в её ногах слабо шевелится. — Йосано-сенсей, как вы? — Наоми трёт заспанные глаза и широко зевает. — Всё хорошо, — она аккуратно трогает собственную голову, но не чувствует повязок или чего-то подобного. — Сколько я здесь? — Вы проспали трое суток. — Трое?! А… — Дазай в порядке. Вы успели спасти его, правда, вам самой стало очень плохо. Мы за вас очень испугались. — Вот как, — Йосано смотрит на собственные руки и неожиданно улыбается. — А Дазай… — В пятнадцатой палате. Но я не думаю, что вам стоит… — Пустяки, — Йосано смотрит вниз, спускает ноги с кровати и суёт их в пушистые тапочки — надо же, как мило, даже доставили ей сюда тапки из её дома. За это она всегда любила Агентство — из таких разных людей Директор умудрился создать настоящую семью. А в семье, как известно, не без урода, поэтому возле палаты с квадратиком «15» на двери она немного медлит, но всё же решается войти. — Привет, — всё так же запросто выдаёт он и откладывает в сторону небольшую красную книжечку. — Привет, — отвечает она и уже даже не чувствует желания съездить ему по физиономии. — Можно задать тебе вопрос? — Валяй, — Йосано садится рядом с его кроватью на невысокий стульчик и берёт отложенную им книжку — пресловутое руководство. — Решила-таки почитать? — Нет, решила-таки сжечь её к чёртовой матери. Что ты хотел спросить? — Неужели тебе никогда не приходило в голову, что мне лучше умереть? — Приходило, и не раз, — Йосано криво усмехается — и вправду, даже не сосчитать, сколько раз она об этом думала. — Так почему?.. — Я же сказала, что спасу тебя, чего тебе до сих пор не ясно? — Даже при том, что ты испытываешь ко мне отвращение? — Да. Даже при этом, — как-то неожиданно просто отвечает она. — Вот как, — Дазай как-то странно улыбается и отворачивается от неё. — Давно, на моей прошлой…хм…работе, — впервые за всё это время он говорит таким тоном — ровным, серьёзным. — По вине одного врача погиб мой друг. С тех пор есть у меня неприязнь к белым халатам, уж прости меня. Да, прости. И спасибо, — он переводит на неё взгляд, и Йосано вглядывается в его глаза — они по-прежнему холодные, масляные и фальшивые, но что-то в них изменилось — в них не стало того презрения, что так задело её когда-то. — Соблюдай постельный режим и без дела не вставай, — она вздыхает и перед уходом проверяет наличие на столике необходимых лекарств. — После еды выпьешь эти таблетки. Если что — зови медсестру. И даже не думай повеситься на, например, карнизе в этой палате. Ты же знаешь — всё равно я тебя с того света достану. — А ведь я только начал присматриваться к этому симпатичному кар… — долетает до неё уже сквозь закрытую дверь, но Йосано совершенно спокойна, ведь она знает, что в этой палате карнизы очень хлипкие и ломаются даже от тяжёлых штор — зря она, что ли, ещё месяц назад попросила главврача этой больницы, чтобы пациента Осаму Дазая в случае чего клали именно сюда?