my mouth is whispering in raptures

будто призраки рождества решили сыграть злую шутку аккурат перед праздниками. и вот они снова в школе, где минхёк кусает пальцы чаще, чем поглядывает в сторону чжухона, а хосоку, дремлющему на уроке, снятся безумные сны о трусливых кроликах и кровожадных волках. хосоку и сейчас всё это снится только от конфетных цветов, от примерных учеников и учениц в отутюженной форме и от натянутых, пластиковых улыбок хосок не в холодном поту проснётся, а в собственной блевотине. но пока он катается на этой старой карусели, у которой лампочки работают с переменным успехом, а краска на лошадях трескается и осыпается, как хвоя рождественских ёлок. точка невозврата — блёклый школьный кабинет, похожий на все другие школьные кабинеты: одноместные парты и зелёная доска. только они никогда не учились вместе, и хосоку не приходится пересчитывать свои пальцы на вспотевших ладонях, чтобы понять, что он попал в очередную дурную бесконечность. путешествие в другое измерение? скорее, заполнившая медиа-пространство реклама школьной формы, жуткий недосып и, к сожалению, всё тот же минхёк — взбалмошной и уставший, медленно (плавно) потягивающийся у хосока на глазах и спотыкающийся на ровном месте, играющийся с ремешком на талии и окидывающий всех невинным, мальчишеским взглядом. на весь класс слышно, как хосок тяжело вздыхает, опуская взгляд на парту и отрываясь от рассматривания сутулой спины и затылка растрепанных вороных (когда-то недавно — иссиня-чёрных; хосок помнит, как они переливались всеми оттенками глубоких вод океана) волос. хосок играет в своём худшем кошмаре, и его саундтрек — французский шансон (ведь карусель всегда крутится под что-то французское), исполненный чувственными голосами, ноктюрн шопена, что-то из баха или любого другого давно скончавшегося композитора, чьи имена он перестал различать, клишированные новогодние песни, и — самое главное — шёпот минхёка: о закончившихся сладостях, о том, какой хосок молодец и вообще трудолюбивый парень, о «хосок, кажется, мне мальчики тоже нравятся». «я заметил» они могли танцевать под вана моррисона, но вместо пальцев, пробирающихся под мягкий шерстяной свитер, хосок ловит только игривый, несерьёзный взгляд. он ощущается мурашками по всему телу, а хочется, чтобы настоящим теплом — хотя бы во сне. (или карусель срывается с петель под бешеные цыганские песнопения, где теряют голову от дурмана и хмеля — потому что хосок чувствует, как к горлу склизким комком подступают стереотипные фразы, которые стыдно шептать со всей искренностью в чью-то шею, но так и тянет) поэтому от хосока остаётся одно имя и черновик со стихами, когда боги сновидений сдаются: однажды минхёк очень близко наклоняется для своего рутинного «дашь списать домашку?» и даже хватает за запястье, когда они тихо крадутся в туалет. а потом прижимает к дверце кабинки, нависая сверху, обжигает ладонью щёку и нежно касается хосоковых сухих губ, прикусывая. минхёк лезет с языком, и у хосока колени подкашиваются, когда он ощущает чужой вкус и чужой жар в себе.       i’m saluting to your lips минхёк не целовал бы так в реальности — минхёк вообще бы никак не целовал. в кошмарах, после которых меняются простыни, они — заложники потаённых, аккуратно сложенных в дальний угол шкафа, положенных на самую высокую и пыльную полку желаний. в действительности хосок перебивается редкими свиданиями в отелях, а минхёк… кто знает, чем минхёк занимается в своё свободное время. грампластинка придыханиями трещит о первых, не самых приятных или важных разах и о неизбежной смерти, в которой последний вздох — наиболее сладостен. хосок готов поспорить, но слово человека, ублажающего себя фантазиями о друге, и гроша ломаного не стоит; хосок готов согласиться, с поправкой на то, что сейчас — его последний вздох. сейчас, когда минхёк ласкает его бледную грудь, касаясь сосков, и выдыхает прямо в рот несвязное: о родинках-созвездиях, выпирающих ключицах, сильных руках — набор юного фетишиста. хосок остервенело глотает воздух, притягивает к себе — так, что минхёк неминуемо трётся бёдрами и немного скулит.       my mouth is whispering in raptures celebrating you хосок оказался бы прав, будь теория о снах как параллельных вселенных так же верна. он просыпается со стоном, сорванным минхёковыми пальцами, и боится посмотреть в глаза тому, кто его разбудил. если это ли минхёк, то… «хён?» хриплый, заспанный, нарочито милый голос — хосок зажмуривается, а прилипшее к телу постельное бельё не помогает быстро реагировать в экстренных ситуациях. «хён, ты опять на ночь насмотрелся женских выступлений?» (что происходит с каруселью, когда хосок спрыгивает с неё на полном ходу? она продолжает свои дьявольские догонялки или ломается напополам? хосок знает только, что хочет забраться обратно и кататься до тошноты и головокружения) «нет» хосоку не хватает смелости и наглости на продолжение: «я грезил о том, как мы с тобой занимаемся петтингом в школьном туалете. хочешь попробовать?» — хотя, по его мнению, оно бы звучало колко и довольно честно; «тебе чем-нибудь помочь?» но хосок любит, когда ему дают второй шанс.