А любишь ли?

Осеннее утро наступает медленно. Стоя у окна, Слава наблюдает, как постепенно разгорается утренний свет. Он бледный и неяркий, не то, что летом. Летом солнечные лучи так и бьют в окно. А тут не поймешь, рассвело уже или нет. В Питере, как обычно, пасмурно осенним утром. А еще холодно. Если в полдень может пригреть солнышко, то утром точно не ошибешься со временем года. Осень есть осень: она встречает сыростью, зябкостью, промозглым ветром. Сегодняшнее утро тихое. Все идет своим чередом, сначала открываются мелкие магазинчики, после уже более крупные, люди спешат, перебегая дорогу на красный свет, не задумываясь о последствиях. Ведь машина может не успеть затормозить, и тогда ты пострадаешь сам или же она свернет в сторону и врежется, погибнут люди. Никто об этом не задумывается, неужели сложно подождать одну минуту? Можно просто оглянуться вокруг себя и посмотреть, во что превратилась твоя жизнь. Ты постоянно спешишь, а она проходит мимо. Проходит мимо, когда ты идешь на ненавистную учебу, работу да куда угодно. Именно так думал смотрящий все в то же окно Слава Карелин, сидя на кухне и размеренно попивая горячий кофе без молока. Он предпочитал жить в свое удовольствие и делать все, что его изощренной душе угодно. Например, писать диссы на человека, в чьей кухне он сейчас находился. А еще Слава думал над одним вопросом, который не дает спать днями и ночами. Он попросту не может выйти у него из головы. — А ты меня любишь? Такой глупый со стороны Славы вопрос. О какой, черт тебя дери, любви может вообще идти речь? Мирон вначале немного давится горячим кофе, и напиток неприятно жжет горло. Мужчина проводит шершавым языком по нижней губе, после чего закусывает ее. Федоров знал, что рано или поздно Слава задаст этот вопрос. И он размышлял не один вечер над этим. Ему определенно нравилось касаться его, целовать и… какое гадкое словосочетание «заниматься любовью». Разве любовью можно «заниматься»? Это сексом можно заниматься, а любовь можно творить. Но мог ли творить Мирон этим чувством, что испытывал к Славе? Навряд ли. Насколько понимал Мирон — любовь это что-то иное. Может это такое чувство, как описывается в романах дешевого переплета. Бабочки в животе, приятное теплое чувство внутри и всякое такое. Он не чувствовал к этому поедателю сырков из Дикси ничего подобного. Но скажите, почему целый мир становится лучше, когда взор голубых глаз просто останавливается на нем? Этого никто не знает, ни Мирон и тем более Слава. Карелину просто нужно было знать ответ, так не могло дальше продолжаться. Слава прекрасно знал это щемящее чувство внутри, называемое любовью. Он влюбился как школьник в уютные вечерние посиделки, разговоры, в каждое гребаное слово, сказанное жидом. — А ты сам как думаешь? От напряжения у Мирона на лице проявились желваки. Рука стала нервно выстукивать непонятную мелодию, услышанную в далеком детстве. Федоров пытается еще хоть немного оттянуть момент, когда уже ничего нельзя будет исправить. Он и сам не знает, зачем это делает, ведь прекрасно понимает, что от этого разговора никуда не деться. Просто хочется услышать мнение Славы на этот счет. — Блять, не важно, что я думаю, мне надо знать это от тебя. Неловкое молчание и встреча глазами. Эта игра в гляделки закончилась также быстро, как и началась. Слова, которые Карелин больше всего на свете не хотел услышать, прорезали утреннюю тишину. — Нет… Я не люблю тебя, Карелин, что ты там напридумывал в своей голове? Этого стоило ожидать, это самый разумный ответ. Не думал же Слава, что Мирон сейчас скажет, что любит его, и они будут жить вместе долго и счастливо? Думал. После он просто уходит, вылив недопитый кофе в раковину. Напоследок негромко хлопнув дверью. Все кончено, и они оба это понимают. Кое-где остались вещи Славы, и Федоров не станет их собирать, чтобы положить рядом с собой ночью. Мирон — тридцатидвухлетний мужик, который пережил многое за свою жизнь, а не пятнадцатилетняя девушка, убивающаяся из-за расставания с парнем. А Слава, кажется, и есть эта самая пятнадцатилетняя девушка «Если вдруг наболит — приходи ко мне, жалуйся. Можешь даже кричать или бить посуду». Заливаясь смехом, как-то раз сказал Слава, когда они в очередной раз коротали холодный вечер вместе, согреваясь глинтвейном, и, конечно же, друг другом. Но не сказал самых главных слов: «Только не забывай мое имя, пожалуйста, я твое никогда не забуду» Воспоминания больно бьют по голове, уже который день. Слава давно потерял счет в серых днях, летящих один за другим, да и какая вообще разница? Андрей и Фаллен пытались не один раз узнать, что произошло, почему их вечно веселая и главная всраточка грустит. Если честно Слава и сам не знал почему. Он знал почти на все сто процентов, как ответит ему Мирон, но маленькая надежда все же жила глубоко в душе, такая маленькая искра, что горела внутри , когда он оставался один. Ведь, Федоров мог приходить к кому угодно и проводить с ним время, так? Некоторые люди считают, что депрессия (Слава считал, что это именно она и есть) появляется тогда, когда человек напридумывал себе радужный, в их случае во всех смыслах, мир, а потом этот самый мир не совпал с реальностью. Как говорится, нет ожиданий — нет разочарований. Но как Слава мог не напридумывать себе ничего такого, когда было так хорошо рядом с этим человеком? Жизнь Карелина разделилась на две половины, после самого важного и исторического события 2017 года. Он очень хорошо запомнил их первый смазанный поцелуй в туалете бара того же дня. Они оба были прилично пьяны и еле стояли на ногах, так что ни о каком подсознании, которое по закону жанра должно было кричать, что это неправильно и так нельзя, не могло идти и речи. Его губы были сухие и мягкие и такие приятные, что сложно было оторваться. Взгляд пьяных и шальных глаз Карелин до сих пор воспринимает, как одно из лучшего, что он видел в своей жизни. Льстило то, что Федоров был инициатором того поцелуя. После этого кровь еще долго не отливала, и было непривычно видеть румянец на Славином бледном, покрытом легкой испариной, лице. Сейчас это уже не имеет никакого значения, так просто останется в воспоминаниях и каждый раз, когда Слава будет это вспоминать, сердце пропустит удар, а по ступням пройдется холодок. Проснувшись однажды ночью в холодном поту от страшного сна, Карелин понял, что они должны поговорить именно сейчас. Сон действительно оказался пугающим, по крайней мере, для Славы, видеть, как любимый человек, женится и сразу после росписи спешит покинуть здание, город, который, безусловно, был под подошвой, и вскоре страну — такая себе перспектива. Слава мысленно благодарил высшие силы за то, что Мирон жил в минутах сорока от него. Было немного времени подумать, что сказать. Снег скрипел под ногами слишком громко, машины ехали слишком громко, даже гирлянды и те мигали на окнах слишком громко. Карелину хотелось идеальной тишины, но ее он найдет разве что в гробу под толщей земли. Уже подходя к подъезду, Слава корил себя, что шел очень быстро. Одиноко мерцающий фонарь плохо освещал железную дверь, служащую входом в подъезд. Хватило пару непродолжительных звонков в дверь для того, чтобы заспанный Мирон появился на пороге в Славиной (?) рубашке. Тот без слов пропускает его внутрь своей квартиры, и зачем-то осматриваясь по сторонам, закрывает за ним дверь. Карелин не жмется на коврике около двери, а разувшись, уверенно проходит вглубь какой-то из комнат и присаживается на кресло. Зашедший Мирон садится напротив нежданного гостя и всматривается в лицо. Заспанный Федоров всегда выглядел забавно со следом от подушки и широко раскрытыми глазами. По лицу Славы сложно сказать, когда он спал больше хотя бы трех часов. Скулы обострились, мешки под глазами добавляли и без того болезненный вид. — Снова в моей рубашке? Что ты в них находишь? — Слава немного охрип и поэтому получается издать только шепот. — Твои объятья, — честно отвечает Федоров. Этот ответ выбивает пришедшего посреди ночи парня из колеи. О чем говорить, он так и не придумал. Можно сказать какую-то сопливую фразу вроде этой «Только попробуй полюбить человека — и он тебя убивает. Только почувствуй, что без кого-то жить не можешь, — и он тебя убивает. В этом люди все одинаковые». Но молчит, прикусив язык до металлического привкуса. — Зачем пришел? Это вполне логичный вопрос, но и он ставит Карелина снова в тупик, заставляя немного опустить голову к полу и разглядывать непонятный узор на паркете. Видимо, уставший ждать ответа Федоров приподымается с насиженного места и нависает над Славой. — Сла-ва, — по слогам, чертов шепот в ухо. Его губы едва задевают мочку, и толпа мурашек проходит по спине Славы. Карелин недолго думая усаживает Мирона к себе на колени. Какого черта творят эти двое, они и сами не знают. Слишком долго были порознь, слишком сильно соскучились по теплу тел друг друга. Что касается тепла, то от Мирона исходил явный жар, приятно окутывающий Славино сознание, и появлялось ощущение легкого опьянения, а мурашки, которых появилось значительно больше и по всему телу, только добавляли остроты ощущений. Сейчас бы Карелин не отказался от выпивки, чтобы разобраться, что вообще происходит. Почему в 3 часа ночи вместо того чтобы мирно сопеть в своей постели и видеть десятый сон про пышногрудых красоток, (таких снов он давно не видел, но все же надеялся на чудо) он сидит в квартире с человеком на коленях, который, как бы то ни звучало, разбил ему сердце. Не только для Славы все эти долгие однообразные дни оказались мукой. Каждый раз, просыпаясь утром, Мирон понимал, что в квартире становится все серее, и пустота заполняет его самого с головой. Мысли о том, что на кухне нет никаких звуков, в основном это было Славкино пение его тупых, как считал сам Мирон, песен, приводило в некую обескураженность, и вгоняла прямиком в кручину. Некая горечь поселилась в его сознании, и он в который раз познал какое это неприятное, но иногда нужное чувство. Поначалу Федоров и подумать не мог, как он будет скучать по Карелину. Постепенно те вещи, которые он в руки брать не собирался, каким-то чудным образом оказались в постели, и засыпающий Мирон каждый раз ощущал дурманящий запах, который дополна заполнял его легкие и вскоре весь разум. Не думать о Славе стало невозможно. Каждый день он хотел позвонить ему или написать, спросить, как он себя чувствует и рассказать о том, что устал просыпаться один. Но он четко понимал, что придется вернуться к тому разговору, а признавать, что он испугался своих чувств и поэтому так резко тогда ответил, не хотел. Он уже тысячу раз пожалел, что просто не смог переступить через себя и сказать необходимые для Славы слова, но тогда Мирон не так хорошо понимал значение Карелина в своей жизни. Понял сейчас и он хочет все исправить. Мирон одарил Славу затуманенным взглядом, и, пройдясь им по обласканному лунным светом лицу, припал к бледным и тонким губам. К лицу Славы сразу же подступила горячая краска, он явно ощущал блаженство и давно позабытое умиротворение. Руки Яновича уверенно, но аккуратно легли на плечи Карелина и стали медленно поглаживать там, даря легкую ласку. Они отстранились друг от друга, не потому что у них заканчивался воздух в легких, как это описывается в любовных романах, а только потому, что Мирон хотел заглянуть в глаза Славы. Его взгляд был жаждущий и нежный, он внимательно смотрел в глаза напротив и всем сердцем желал следующего поцелуя. Он его, конечно, получил не менее сладкий, чем предыдущий, но только после того, как Мирон перетянул его на кровать, на которой он изначально сидел. Соприкосновение с прохладной простыней вызвало у Славы новую порцию мурашек, начиная с седьмого шейного позвонка и заканчивая поясницей. Сидящий сверху Мирон не ерзал на бедрах, как обычно, сейчас это попросту было не нужно. Тяжесть его тела не приносила Карелину абсолютно никакого дискомфорта, а даже наоборот приятно ощущалась, как и его уже вставший член. Не будем скрывать, что и Слава не без грешка, и его собственный орган упирался Мирону в видневшийся из-под клетчатой рубашки впалый живот. Оторвавшись от горячих губ парня, Мирон стал целовать его щеку, плавно двигаясь к шее. Мирон не оставил ни одного засоса на его бледно-притягательной шее и, сняв антихайповскую кофту, принялся и ниже целовать, довольствуясь нервными вдохами и выдохами со стороны парня. Тело Славы и само стало обжигающе-горячим. Он не отрывал глаз от пристального взора Мирона, от улыбки, иногда мелькавшей на лице Федорова, становилось тепло и спокойно. Ощущение того, что он, наконец, на своем месте и все так и должно быть, не могло оставить Карелина в покое. Его сердцебиение ускорялось с каждой секундой, и он мог поклясться, что слышал его звучание у себя в ушных раковинах. Счастье переполняло его, в тот миг он позабыл обо всем. А он ведь пришел сюда для серьезного разговора, но как-то не сошлось, видно, не судьба. Изменение в поведении и действиях Мирона Слава отметил сразу. Сегодня Мир был приторно-нежным, и посчитать это пидорством было б большой ошибкой. Из размышлений Славу вывел звук пряжки ремня и соответствующие звуки для снятия джинсы, те на удивление легко подались и вскоре были отброшены на кресло. Слава недовольно нахмурил брови так, что между ними образовалась милая складочка , не понимая, почему Мирон до сих пор полностью одет. Славе хотелось почувствовать под пальцами молочного цвета кожу, провести руками от бедер по ребрам до ключиц оставляя за собой мелкие мурашки. Будто прочитав мысли, Мирон ловкими движениями рук расстегивает и сбрасывает с себя ненужную в данный момент рубашку, и она приземляется где-то рядом с ножкой деревянной кровати. Слава с нескрываемым удовольствием проводит своими длинными пальцами по желанному телу и Мирон, не сдержав воздух в легких, тихонько простонал, но в ночной тишине, которую нарушали разве что проезжающие мимо машины за окном, было все прекрасно слышно. Руки Карелина осознано подались к ремню на черных обтягивающих джинсах, намереваясь поскорее избавиться, и от этого элемента одежды. Когда они оба остались только в боксерах, Слава, раздвинув ноги, тем самым призвал Мирона лечь сверху. Вот это открытое и долгожданное прикосновение кожи к коже, которого горевший желанием Слава так сильно жаждал. Мирон сполз немного со Славы и оказался лежащим на его боку и опирающимся на свой собственный. Приспустив кромку чужих трусов, он коснулся уже сильно налившегося кровью члена. Слава, не захотев отставать, сделал то же самое. Теперь они оба приступили к медленной дрочке друг другу. Федоров редко когда позволял себе издавать много звуков, он обычно прикрывал глаза так, что его пушистые ресницы начинали дрожать и подавлял каждый громкий порыв воздуха, который хотел вырваться наружу. Мирон был чопорный, этого никто не отрицал, он ко всему подходил серьезно, даже к этому. Но сегодня шло все не как обычно, и Янович тихо и сладко стонал на ухо бедному Карелину, который, кажется, сойдет с ума от контраста чувств, испытываемых в данный момент. В отличие от Мирона Слава был намного отзывчивее в этом плане, всегда с активностью стонал и выгибался. В какой-то момент Федоров обхватывает их половые органы вместе и ускоряет движения рукой, время от времени сбиваясь, но быстро восстанавливая прежний ритм. Лицо Славы изображало десятки эмоций, и Мир не без удовольствия наблюдал за этим. Одна его рука то и дело сжимала белоснежную простынь в кулак, а вторая тем временем нежно и почти невесомо поглаживала бок Мирона, который дарил просто неописуемое удовольствие для Славы. Слишком долгое ожидание и такой восхитительный Мирон рядом дают о себе знать. Сильно сжавшаяся рука в области ребер Федорова говорит о том, что скоро белесые капли запачкают любимое постельное белье хозяина квартиры. Так и происходит через пару мгновений, Мирон кончает после и небольшие капли попадают на бедра Славы. Мир вытирает руку о простынь и это немного по-свински, но сейчас это его мало волнует. Оба не могут отдышаться, некоторое время в комнате слышны только томные вдохи и выдохи. — Карелин, — голос прорезает тишину, Слава подымает веки и видит над собой Мирона с безумным взором, направленным ему прямо в глаза, — я люблю тебя, ясно? В душе взрывается фейерверк, не один, а куча маленьких по всему телу. Та маленькая искорка, что грела раньше, переросла в огромный пожар. Славе очень интересно узнать, что заставило его изменить свое мнение или почему он решил сказать правду именно сейчас. Но об этом они поговорят завтра, потому что сейчас противостоять сладкой дремоте, которая хочет забрать их в страну Морфея просто нереально. Да, тем чувством, что испытывал Мирон к Славе, он определенно мог творить, кажется, это и называется любовью.