Нет на свете большей любви

Они сидели на диване в квартире Кроули в окружении пустых бутылок из-под вина и говорили обо всем и ни о чем. В конце концов, для них подобные вечера остались неизменными, пусть поменялось все остальное. — Когда я говорил, что наше противостояние лишь фикция, я не имел в виду буквально, — сказал Азирафаил, задумчиво водя пальцем по ободу бокала. — Но после всего, что случилось, я не могу не любопытствовать… — Я бы не рисковал задавать вопросы, — заявил Кроули, залпом осушив свой бокал. — Полагаю, что нет, милый мой, — сказал Азирафаил, захватив бутылку со стола, чтобы обновить бокал Кроули. — Если говорить откровенно, то я тоже. Когда Азирафаил чуть придвинулся (ближе, чем необходимо, отметил Кроули про себя), то задел локоном подбородок Кроули, отчего тот вздрогнул. Ему стало интересно, покраснел ли он? Впрочем, всегда можно обвинить во всем вино. Кроули наблюдал за тем, как Азирафаил отодвинулся, ставя бутылку назад, явно не представлявший, какие из-за него кипят страсти внутри Кроули. Шесть тысяч лет — это очень, очень долгий срок, чтобы узнать человека. Или, в его случае, ангела. В начале дела шли неважно, и они потратили многие годы на битвы, прежде чем между ними наступило шаткое перемирие. Но Кроули бы не остался рядом; не прошелся бы столько раз по дорожкам в Сент-Джеймсском парке; не держал бы в одной руке ломик, а в другой руку Азирафаила, когда миру вокруг приходил конец; ничего это бы не было, если бы он не… — Божественный план невозможно истолковать однозначно или облечь в слова, — сказал Азирафаил. — Теперь это яснее, чем когда-либо. Однако я вынужден признать, что мне не нравится пребывать в неизвестности, как мы сейчас. Он невидяще уставился на свой бокал, когда как Кроули, глядя на Азирафаила, видел абсолютно все. Наблюдая за ним сейчас, после всего, что случилось, Кроули ощущал нечто странное в своей грудной клетке. Пламя без огня, боль без раны, тяжесть, несмотря на которую он чувствовал, что вот-вот воспарит. Это было немного похоже на смущение, немного на грусть и очень на панику, но ничего из этого и близко не было столь приятным, как чувство в его груди. Кроули был вынужден достаточно хорошо познать человеческую суть. После всех этих лет ему нравилось думать, что он изучил людей до последней шестеренки. Но это было не так. При том сколько люди писали об этом чувстве, и сколько Кроули прочел, оно так и осталось для него загадкой. И сейчас он не мог не задаться вопросом, а вдруг… — Ожидает ли нас очередной конец света? — осторожно сказал Азирафаил, будто сам себе. — Энтропия предполагает, что да, рано или поздно, но каким образом? Будет ли это очередная свистопляска с Антихристом, или все пойдет по иному пути? Кроули нервно сглотнул: — Предпочитаю не думать об этом. Он сказал это наобум, но Азирафаил кивнул, нахмурился и сказал: — Возможно, оно и к лучшему. Что толку беспокоиться зазря. Но все же, что нам теперь делать? Шесть тысяч лет мы расстраивали планы друг друга, а теперь же, теперь в чем смысл наше… Его мрачный монолог прервал диктор новостей: — …человек, ворвавшийся в горящий книжный магазин. Азирафаил застопорился на середине мысли и повернулся к телевизору, устремив взгляд на экран. С чувством обреченности, Кроули просмотрел туда же. В новостях шел репортаж с горящим зданием. Неожиданно за кадром закричал кто-то с очень узнаваемым голосом. — Мгхк, — отреагировал Кроули. На экране оператор повернул камеру к кричавшему. Некто в темных очках и деловом костюме бежал мимо пожарных машин. — Это магазин моего друга! — кричал он. Пожарный шагнул было в его сторону, но человек оттолкнул его прочь. Пожарный все же схватил его за плечи, но тот из всех сил сопротивлялся. Даже несмотря на солнечные очки, на его лице были ясно различимы боль и страдание. Кроули стек по сидению вниз и боролся с желанием завопить. Тем временем Азирафаил был поглощён разворачивающейся перед ними драмой. — Азирафаил! — закричал человек с экрана телевизора, вырвался из хватки пожарного и бросился в огонь. Кроули закрыл лицо руками и застонал. — Его личность все еще не установлена, а останки до сих пор не были найдены. Затем наступила тишина. [1] Через некоторое время, Кроули собрал все свое мужество и взглянул на Азирафаила сквозь чуть разведенные пальцы. Тот пялился на него с приоткрытым ртом. — Ты вошел в горящее здание, — сказал он. Это не было вопросом, и Кроули решил не утруждать себя ответом. — Почему? — спросил Азирафаил. В его голосе было изумление пополам с полным непониманием. Сердце Кроули упало куда-то в область желудка, желудок подскочил к горлу, а лицо запылало. Пришла пора перестать игнорировать очевидное. Кроули мог солгать, но только не самому себе. — Я… Я пришел, чтобы найти тебя, и, в общем… У него был очень тяжелый день. Кроули не спал по меньшей мере трое суток, и не мог мыслить здраво. Никак не мог. — Да?.. — И я увидел пожар, так что я должен был… Один их общий знакомый однажды сказал, что огонь дает импульс броситься спасать то, что наиболее ценно. Азирафаил знал. Обязан был знать. — Что должен был? — спросил Азирафаил. Это было до боли очевидно. — Спасти тебя, — прошептал Кроули, опустив глаза, не смея встретиться с Азирафаилом взглядом. Как же иначе. Что же еще могло заставить его броситься в огонь, чтобы спасти бессмертного? После еще одной долгой паузы, Азирафаил сказал: — Кроули. Тот сжал кулаки, сделал глубокий вдох и поднял голову вверх. Азирафаил смотрел прямо на него. Уголки его губ подрагивали, он явно боролся с желанием усмехнуться, но глаза… глаза его мягко сияли. — Ты же знаешь, — несколько нервно хихикнул Азирафаил, —ты же знаешь, что мы бессмертны. Лицо Кроули пылало от смущения. — Это был очень сложный день, — застонал Кроули, закрывая лицо рукой, — совершенно вылетело из головы. Неожиданно, он почувствовал, как что-то коснулось его руки. Он открыл глаза и посмотрел вниз. Это Азирафаил накрыл его руку своей. Кроули поднял на него взгляд. По щеке Азирафаила стекала слеза, но он, улыбаясь, смахнул ее прочь, вздрагивая от приступов задушенного смеха. Азирафаил сжал ладонь Кроули своей (тот забыл, как дышать), подвел к своим губам (это все враки, что демоны не могут умереть, Кроули был твердо убежден, что он уже не на этом свете), и поцеловал костяшки. Все это он проделал с блаженной улыбкой на губах. — Я тоже тебя люблю. [1] Телевизор, почуяв растущее напряжение, вежливо отключился. Не то чтобы кому-то было до этого дело.