Хорошая идея

— Что, прямо здесь? — уточняет Никита, отвлекаясь от просмотра своих новых (исправленных) документов и оглядываясь по сторонам, пытаясь разглядеть что-нибудь за тонированным стеклом с заднего сиденья. — У них обед. — Хренова система, не особо злобно думает Серёжа, глядя на свои наручные часы. Хреновы бумажки, которые можно получить только имея другие бумажки, с подписями и печатями. А чтобы получить подписи и печати — тебе нужны другие бумажки. В любом временном потоке одна и та же херня. — Хочешь целый час говорить о погоде? — Оборачивается он к Никите. Тот не блещет энтузиазмом ни на одну озвученную идею — но и не особо против, в общем-то. Перспектива тухнуть тут целый час не особо привлекательна — в отличии от Серёжи в его водолазке с высокой горловиной. Никита кривит уголок губ под маской в ухмылке — под тканью на шее его кривоватый еле заметный укус. Ещё плюс к предлагаемому времяпрепровождению — на парковке за зданием ГИБДД кроме их джипа всего пару машин, и те пустые, так что это… неплохая идея. Никита всё ещё лениво раздумывает, стоит ли прямо здесь и прямо сейчас, когда дверь заднего сиденья неожиданно распахивается и его хватают под колени, протаскивая задницей по сиденью, чтобы лёг на спину. Он успевает только невнятно возмутиться «Что ты…?», как оказывается лежащим на сидении с задранными вверх ногами — Костенко усаживается рядом так, что ноги в берцах ложатся ему на плечи. Серёжа захлопывает дверь за своей спиной, по инерции вжимаясь пахом в задницу и животом в бёдра — Никите всё больше кажется, что эта идея не такая уж и плохая. Он ёрзает, пытаясь лечь поудобнее и повыше, чтобы дать им обоим больше места для предполагаемых манёвров — Сергей не теряет зря времени, забираясь руками под тысячу кофт и свитеров, мягко оглаживая его худые бока и грудь. Он всё ещё осторожен, хоть раны затянулись и зажили — бережные прикосновения отдаются у Никиты внутри смутной тоской и неприятным смущением от собственной внешности. Костенко в курсе его душевных метаний по поводу лица — но сам он не считает его «уродливым». Для Серёжи он самый близкий, родной и красивый — и дело даже не во внешности. Никита как-то раз невесело посмеялся по этому поводу: мол, это потому что у тебя кроме меня никого и нет. Костенко тогда возразил — и готов снова: если бы он действительно захотел, был бы. Был бы кто-то другой, но он не хочет — он здесь из-за Никиты — ради Никиты, он делает — и сделает всё, о чём тот его попросит или попросил бы. Он подтягивает парня за бёдра поближе, расстёгивает на нём кофту и штаны, потому что сам Никита расслабленно валяется — насколько это возможно в такой позе — и поглядывает на Костенко из-под ресниц. — Да сними ты её, на тебя хочу смотреть. Насточертела она мне. Парень вздыхает, но послушно снимает маску, медленно отнимая её от лица. В следующую секунду его собственные колени чуть не стукаются о его же плечи — Серёжа буквально складывает его пополам, расцеловывая щёку, висок и ухо — но это лишь отвлекающий манёвр, чтобы рывком стянуть с его поднявшейся из-за позы задницы штаны и бельё. Никита восхищён и возмущён одновременно, но комментировать происходящее не дают, горячо, влажно и обезоруживающе целуя. Пока он пытается отвечать на поцелуи и гладить Серёжину спину сквозь ткань водолазки, тот отстёгивает свой ремень — отпущенная отрезвляюще-холодная бляшка шлёпает Никиту по заднице и он вздрагивает. — Даже разуться не дашь? — Он смотрит на ухмыляющегося из-за бляшки Костенко —который наконец выпрямляется, чтобы чуть спустить и свои штаны — и переводит взгляд на свои берцы — ноги в них наверняка тяжёлые, давят на плечи, и есть вероятность нечаянно замарать потолок машины. Серёжа отрицательно качает головой, притискиваясь ближе и гладя его колени в штанах, бёдра без штанов и чуть покачиваясь, притирается между его бёдер. Широким движением языка облизывает свою ладонь и медленно ласкает его — мягко и сладко, так сладко, что Никита счастливо вздыхает и прикрывает глаз. Это была неплохая идея. Из-за мягких покачиваний штаны Никиты сползают, мешая движениям руки, и он подтягивает их повыше одной рукой, собирая ткань складками — и вцепляется в них, сжимая пальцы, потому что хватка Серёжи становится плотнее, рука движется быстрее, он сам весь двигается быстрее — это заставляет Никиту шумно выдыхать, чуть запрокидывая голову, и сжимать бёдра. Когда становится совсем невыносимо-жарко, когда движения теряют ритмичность, а конечности начинает потряхивать — Никита прикрывает лицо одной рукой, второй сдавливая в ладони замок и собачку на своих штанах до боли. Его выгибает, насколько возможно в тесных условиях заднего сиденья, выгибает и выкручивает мышцы судорогой удовольствия. Он чувствует, как под ладонью кривится лицо — Серёжа видел его в такие моменты — и не раз, но хочет видеть снова — берёт свободной рукой его запястье, отводя ладонь в сторону. Там, под ней — изувеченное взрывом, но прекрасное тысячекратное «пожалуйста» и «ещё», и Костенко не может отказать, хотя собственное запястье уже болит, а предплечье и вовсе немеет. Никита дёргает ногой — ногой в тяжёлой обуви, чудом не ударив Серёжу в ухо, и негромко стонет на выдохе таким сладким «Ах», что и сам Серёжа не выдерживает. Его тоже потряхивает, и чтобы не упасть, он выставляет не выпачканную руку вперёд, упираясь в дверь машины. Отдышавшись, Никита слегка шевелит ногами, чтобы с него слезли, наконец. Серёжа тянется к бардачку, за салфетками, и оторвав несколько штук, кидает парню на испачканный живот. — Час прошёл? — спрашивает Никита, приподнявшись и вытирая между бёдер. Костенко, по-военному быстро вытершись и одевшись, уже пересевший на водительское, смотрит на наручные часы. — Пятнадцать минут назад. — отвечает он и ухмыляется. Это была отличная идея.