Когда купидоны в депрессии

      Наташа часто моргает, жмурит глаза до искр и жжения, закрывает их и открывает вновь, стараясь согнать страшную, кровавую картинку, следом отпечатавшуюся в памяти. Она выдыхает, рвано и сипло, шарит рукой по столу в поисках сигарет, чувствуя, как голова идет кругом. Красный цвет навсегда застыл перед глазами. Оторванные конечности, раскуроченная грудная клетка, горячий металл, прочно застрявший в мышцах, и кровь, алая и бордовая, бьющая фонтаном и стекающая по телу неторопливыми, медленными струями. Она залила халат, рубиновые капли замерли на лице. Девушка стирает их тыльной стороной ладони вперемешку со слезами. К своему стыду, она все еще украдкой плачет и скулит при виде этих окровавленных тел, которые поставляют сюда каждый божий день, каждый час. Сердце неприятно сжимается и делает кульбит, когда до уха долетают стоны, крики раненных солдат. Идет война, и идет она долго. Так долго, что пора бы уже привыкнуть к постоянному недосыпу, недоеданию, вспоротым животам и ампутированным конечностям. Но у нее почему-то не получается.       Военврач, Наталья Стоценко, на негнущихся ногах подходит к приоткрытому окну, вглядывается в темное, сапфировое небо, окрашенное огненными всполохами садящегося солнца. На земле возвышаются небольшие сугробы, на кронах деревьев лежит снег. На улице тишина. Та тишина и безмятежность, которую Стоценко хотела бы поместить в свою душу, рвущуюся в клочья, словно от осколочной бомбы, брошенной самой войной. Сигарета дрожит в бледных и тонких пальцах. Наташа делает затяжку, чувствуя, как едкий дым заполняет легкие. Эти редкие минуты отдыха от работы всегда превращаются в минуты счастья и спокойствия. Простое созерцание мира в старое, деревянное окно в одиночестве — все, что она может себе позволить сейчас, но и за это большое «спасибо». Из соседней комнаты вдруг доносится протяжный стон раненого солдата, и девушка замирает с сигаретой в зубах, закрывает глаза, представляя, что ей показалось, что это все нереально. Груз вины оседает в сердце, и на душе становится гадко. Наташа закусывает губу, слышит встревоженный говор медсестры, подошедшей к солдату, и чувствует долю облегчения. Стоценко видит своих коллег, валящихся в голодный обморок от банальной нехватки времени на еду, и понимает, что не хочет себе такой же участи.       Мы каждый день спасаем десятки жизней, ставим на ноги даже тех солдат, чьи судьбы, казалось, уже предрешены. Смерть стоит за их спинами, а мы ткем жизнь, выжимаем последние силы на то, чтобы люди могли встать и продолжить воевать. Солдатам ведь во много раз сложнее, там, на фронте. Я уже молчу о маленьких санитарочках, вытаскивающих своих «братьев» из-под окоп под грохот и свист пуль. Это огромный труд и риск, который не каждый может выдержать. А я здесь, в тылу. Грех — жаловаться, как говорится.       Этот монолог повторяется у нее в голове так часто, что впору уже сойти с ума. Этот монолог она знает так хорошо, что разбуди ее глубокой ночью, и военврач сможет повторить его без запинки. Шутка. Большая, несмешная шутка. Наташа не спит спокойным сном уже много дней. Сколько точно? Она не знает. Счет времени сбился. Вместо сна теперь есть только дрема, прерываемая быстрыми шагами, криками, дёрганьем за плечо в надежде разбудить военврача. Да только ей теперь не хочется просыпаться. Единственное, чего хочет Наташа — заснуть и проснуться в Новый год, потому что Новый год — праздник особенный, чудом приправленный. Она еще в детские годы усвоила. Что самое чудесное может случиться на войне? Победа. Конечно же, победа. Стоценко знает, что когда наступит Новый год, они уже выиграют, ждет и верит в это, как в Деда Мороза в детстве, повторяет себе эту мантру день за днем, час за часом, не желая признавать факт того, что с каждой минутой ее действие уменьшается. Но Новый год все исправит. С Нового года у нее начнется новая жизнь. До него осталось-то всего ничего — пара месяцев, не больше. Девушка поворачивает голову к календарю и вдруг замирает не в силах осмыслить информацию. Когда паническая, тревожная мысль начинает раненым зверем метаться в голове, когда сигарета выпадает из рук, с тихим стуком приземляясь на бетонный пол, Наташа хватается за край подоконника побледневшими пальцами, чувствуя, как колени вдруг немилосердно подкашиваются. «31 декабря. 1941 год» — вот, что гласит отрывной календарь, вот, что отчаянно бьется об черепную коробку, точит и скребет изнутри.       Выдох получается хриплый. Стоценко крепче цепляется за подоконник, опуская голову вниз.       Новый год. Уже. Сегодня.        Эта шальная и дикая мысль вдруг набатом стучит в сознании. Такое радостное сообщение сейчас кажется сумасшедшим, просто каким-то сверхъестественным. Так не должно быть. Наташа трет глаза и снова смотрит на календарь. Нет, не галлюцинация. А как хотелось бы. Осознание ситуации спицей вонзается в голову. Девушка старается не думать о том, что праздник превратится в кошмар, переполненный новыми больными, горой бинтов и кровью, кровью, кровью. Нет, нет, нет. Так не должно быть! Слезы наворачиваются на глаза, а сердце стучит под самым горлом. Это глупо. Это так глупо.       Наташа понимает, как несуразно поступает, сползая вниз по холодной стене, закрывая рот ладонью. Рыдания рвутся наружу, и Стоценко пытается их сдержать, пряча лицо в сгиб локтя, но тут же дергается в сторону. Запах крови, запачкавшей халат, ударяет в нос. Это отрезвляет на секунду, на короткое мгновение, но этого хватает, чтобы Наташа, очухавшись, вспомнила о работе и о том, что уже на долгое время задержалась в своей каморке.       Военврач вскакивает, пошатывается и направляется к выходу, пытаясь вернуться в душевное равновесие, как вдруг слышит тяжелую поступь по коридору. Страх тотчас сковывает сердце, волнами проходится по телу, сметая все на своем пути. Мысли, словно рой пчел, хаотично мечутся в голове, запрещая думать и хоть что-то предпринять для своего спасения. Наташа знает, какое наказание может быть, если увидят, что она тут опять прохлаждается. Еще слишком свежи воспоминания о прошлом разе.       Шаги становятся все громче и отчетливее, а страх все сильнее. Догадаться, что идут именно к ней, не составляет труда. Остается пара секунд, перед тем, как дверь откроется. Когда это происходит, они оба замирают в ступоре.       Генерал, майор, лейтенант? Женский взгляд скользит по погонам на красивой серой шинели, спускается вниз, подмечая небольшую елочку в мозолистой руке, и вверх, к лицу, к таким же испуганным зеленым глазам, прикрытым челкой антрацитового цвета.       «Что случилось?» чуть не срывается с губ полковника, растерянно смотрящего на военврача, во взгляде которого горит неподдельный ужас, будто сюда фриц зашел. Он проходит в комнату, закрывает за собою дверь, а Наташа инстинктивно отступает назад, не отрываясь от оливковых глаз. Воцаряется тишина. — Почему честь не отдаете? — Строгий голос звонко отдается в ушах. Девушка вздрагивает, вытягивается, как струна, и еще больше бледнеет, отчего мужчина поджимает губы. Зря так начал, зря. Надо было помягче. Проходит секунда-две, и ее ладонь взлетает вверх. — Не та рука, — машинально поправляет полковник, Наташа судорожно меняет позу. В комнате снова становится тихо. Стоценко до крови закусывает губу и заламывает пальцы. Офицер. Живой. Не раненый. К ней пришел. Что ему нужно? — Куда можно елку поставить? Новый год всё-таки. Так и думал, что вы опять заработаетесь, — вздыхает мужчина, поднимая ель выше. Наташа смотрит на деревце. Маленькая, ветвистая и аккуратная елочка. И где он, интересно, такую нашел? В округе растут только сосны и большие ели. Наташа засматривается на елку, наклоняя голову вбок. В сознание вдруг врываются картины из детства. Небольшой стол, накрытый мамиными блюдами, мандарины, родные люди. Как же она скучает по ним. — Ай, — полковник дергается, как от удара. Стоценко переводит на него встревоженный взгляд. — Всё хорошо. Скажите, куда ставить. — Поставьте на стол на посту. Там Галя сидит, — Наташа говорит тихо, на грани слышимости. Ей внезапно становится неуютно под этим внимательным и цепким взглядом оливковых глаз. Она ждет, когда полковник развернется и уйдет, но мужчина не торопится. Он неотрывно смотрит на военврача, и Наташа готова поклясться, что эти глаза знают о ней всё. Полковник замирает, словно восковая фигура, не двинется, мускул на лице не дрогнет. Наташа чувствует, как сердце загнанной птицей начинает биться в груди. Что-то здесь неправильно, что-то здесь не так…. — Там нет никого, — поток мыслей прерывается неожиданно. Стоценко облизывает пересохшие губы и косится на дверь. Из-за стены опять доносится стон солдата, и военврач готова все отдать, лишь бы оказаться там. Лишь бы не видеть этого странного человека. — Как нет? — выдыхает Стоценко. Галя всегда на посту, никуда оттуда не уходит. Не может такого случиться. Наташа хмурит брови и прищуривается. Ответом ей служит обманчиво-теплая улыбка и тихое: «Ну вот так».        Военврач сглатывает и делает осторожный шаг в сторону стола, на котором за кипой бумаг покоится нож. Один солдат подарил ей его для самозащиты, так, на всякий случай - вдруг пригодится. Как в воду глядел. В воздухе появляется напряжение. Наташа ногтями впивается в кожу ладоней, стараясь успокоиться. Ей кажется, что вот-вот, и офицер кинется на нее с кулаками. — Если вы думаете, что самое прекрасное, что может с вами случиться в новогоднюю ночь — это победа в войне, то вы ошибаетесь. Однако про новую жизнь вы угадали, — он говорит тихо, подмигивает вмиг побледневшей девушке, а потом опять дергается, будто его кто-то ущипнул. — Я тогда у вас поставлю, — снова вздыхает полковник, проходя вперед, ощущая Наташкин страх. И в какой момент все пошло не так? « Когда ты стал так тщательно ее рассматривать» — звучит в голове недовольный женский голос. Мужчина кривит губы и едва слышно цокает. Он отдает в девичьи руки елку, еще раз смотрит в зеленые глаза, и, убедившись, что военврач не уронит дерево, разворачивается на пятках. — Ты только не пугайся его. Он добрый, просто сейчас очень зол, — советует полковник, стоя у самой двери. Страх, недоумение и шок заполнили комнату, пропитали всю старую мебель. Они ожидали другой реакции, но получилось то, что получилось. И так тоже сойдет.       Когда входная дверь закрывается, Стоценко дрожащими руками ставит елку. Мысли в голове, словно новогодние гирлянды, путаются, заплетаются в узел. Она упирается ладонями об стол, считая вдохи и выдохи, пытаясь держать себя в руках, иначе упадет на пол бесформенным мешком и зальется слезами. Наташа делает глубокий вдох. Осознание того, что это был не человек, накрывает с головой. И вот тогда ей становится по-настоящему страшно. — Вот ты где! — громкий крик вытаскивает девушку из потока мыслей. Наташа резко вскидывает голову. Офицер, появившийся в проходе, тяжело дышит, небрежным движением поправляет шапку и сверкает злющими глазами. — Ты совсем с катушек съехала? Я за тобой гоняться не собираюсь. — Я. — Стоценко теряется. Морковников проходит вперед и резким движением хватает елку, прижимая к себе. — Только попадись мне еще на глаза, сразу прибью, — грубо отрезает мужчина. Стоценко чувствует, как в горле встает ком, и горячие слезы начинают скатываться по щекам. Да за что ей всё это сегодня? — Ты чего? — оторопело спрашивает офицер, когда Наташа падает на пол, закрывает лицо руками и заходится рыданиями, плачет навзрыд. Морковников буравит ее взглядом и вспоминает воровку, язвительную блондинку с голубыми глазами, и вдруг понимает, что перепутал. У этой то глаза зеленые. Да и ёлка какая-то не такая. — Это… Вы. Простите меня, — неуверенно шепчет офицер, беря в ладони заплаканное лицо Стоценко. — Я вас перепутал с другой женщиной. Она у меня ёлку украла, я за ней поехал. Сами понимаете, такие елки красивые — на вес золота. Ну не плачьте, пожалуйста. Хотите, себе оставьте. О, а время-то уже двенадцать. Новый год пришел.

***

— А дальше? — А дальше сами разберутся. — А если не разберутся? — Да разберутся. Куда они денутся? — Ну ладно, — Снегурочка кидает последний взгляд на парочку, заправляет светлую прядь за ухо и рывком разворачивается к мужчине. — Не хочешь мне ничего рассказать? — Да не засматривался я на нее! — Дед Мороз негодующе всплескивает руками. — Ты вообще у этого Морковникова чуть ли не на коленях сидела! Еще и меня щипала. Ревнуешь что ли? — Еще чего! Ты вообще знаешь, сколько километров я от него бежала? Я ради дела всё делала! — А я по собственному желанию, — голос сочится иронией и желчью. Девушка фыркает, глядя в оливковые глаза, и щелкает Деда Мороза по носу. — Ты хоть понимаешь, какое благородное дело мы делаем? — воодушевленно тараторит Снегурочка. — Сейчас они влюбятся, купидоны из депрессии выйдут, и конец войне. Это, блин, лучшее, что я делала за сто лет службы. — А если не получится? — Какой там «не получится»? Все получится. Любовь — великая сила. Неужели не знаешь? — Да я уж знаю, — обреченно говорит мужчина, поддерживая напарницу, пока они идут к саням, оставленным в лесной глуши. — Это на что ты намекаешь? — она останавливается. — Русские считают, что мы с тобой вообще дед и внучка. — Поэтому ты меня 55-й раз динамишь? — Естественно, полковник Морозов, — смеется девушка. — Нет, тебе не идет. А вот Морковникову идет. Ох, какая любовь сейчас у них будет, ты бы знал. Зря они в нас всё-таки не верят.