Летняя ночь

Летняя душная ночь, пропитанная запахом цветов, все усиливающимся с каждым часом, тревожит Джесси Маккри, заставляет глухо стонать во сне, снова раз за разом переживать один и тот же сон: экран телевизора вспыхивает, миловидная ведущая новостей, старательно глядя в камеру, говорит: «Мы прерываем вещание для срочного репортажа. Семнадцать минут назад в штаб-квартире организации Overwatch произошел взрыв», и тяжелыми ударами в ушах колотится: «Джек Моррисон и Габриель Рейес признаны погибшими». Погибшими… Признаны погибшими… — Нет, — стонет он и мечется по постели. — Нет… За окном удушливо пахнет цветами. Как на похоронах, когда могилы обоих не были видны под букетами. — Нет, пожалуйста, нет! Тогда он кричал это же самое, раз за разом. Нет! Нет! Нет! Разбудите! Я должен проснуться! Это неправда! Только никто не смог разбудить, Райнхардт прижимал к себе, гладил по голове, потом Лена крепко взяла за руку. Тогда это помогло. Под пальцами рвется простыня, расходится с треском. Джесси мотает головой, подушка слетает на пол. — Нет! С грохотом закрывается под уверенной рукой окно, отсекая запахи цветов. Потом начинает жужжать вентилятор, прогоняя оставшийся аромат. — Проснись, — Джесси встряхивают за плечи. — Нет! — Я сказал: проснись! Оглушительная пощечина вырывает из сна, щека пылает от удара, сердце бешено колотится. Джесси вскидывается на постели, дрожа всем телом. — Тебе снова снился этот сон? Джесси кивает, переводит дыхание и падает обратно, пытаясь восстановить дыхание. — Это чертовски реально, Джек, чертовски. Я снова вижу этот репортаж. И не могу двинуться с места, смотрю на экран и пытаюсь понять, сколько выпил, что мне слышится такое. Джек сидит на краю постели, смотрит на него, потом его лицо слегка смягчается. — Это просто плохой сон. Я здесь, я жив. Джесси поднимает руку, проводит по его щеке кончиками пальцев, ощупывая, словно слепой. — Надо спросить у Ангелы, как называется то лекарство, которое не дает видеть сны. Ненавижу лето. Джек ложится рядом, обнимает. — Спи. Кошмаров больше не будет. — А ты не уйдешь? Обычно они не спят в одной постели, Джесси чересчур беспокоен, боится ненароком причинить боль, если будет метаться. Джек не протестует, уходит ночевать в соседнюю комнату, только иногда является, если Джесси становится совсем плохо, обычно это три дня до даты похорон и три после, самая черная неделя в году. Тогда они спят, обнявшись, безмолвно утешая друг друга: все хорошо, мы живы, мы рядом. С сексом все намного сложнее. Они честно пытались. Вернее, пытался Джек. Джесси молча смотрел в потолок и никакого участия в процессе не принимал. Не хотелось. Все было как-то совсем мимо разума: поцелуи, ласки. Никакой реакции, ни малейшей искры желания. — Это похоже на лед… — как-то сказал Джек. — Впрочем, нет. На янтарь. Лед хотя б можно растопить. — Как поэтично, — равнодушно ответил Джесси. Замершие чувства, застывшие эмоции, вроде бы все рядом, вот, четко видимо, четко читается. И тонкий слой янтаря, делающий их неживыми. — Спи, — повторяет Джек. — Я не уйду. У него самого вместо всех чувств пепел и пыль, висящая плотной пеленой после взрыва. Может быть, поэтому ничего не складывается. Они двое — словно паззл, половина которого выцвела, а вторая половина залита кровью. Его можно соединить, но смысла нет — прежней картины никогда не будет. Они могут существовать вместе, спать в одной постели, предпринимать какие-то робкие попытки секса, две механические куклы с заканчивающимся заводом. Они просто не могут жить. Джесси все-таки поднимается, переводя дыхание. — Умоюсь, — говорит он. — Это ненадолго. Потом приду, заснем. В ванной он долго и неловко плещет в лицо холодной водой, потом смотрит на себя в зеркало, отмечая черные круги под глазами и общий вид помятого уличного бродяги. Надо хотя бы подстричься, что ли. Сбрить лишнюю растительность. Хоть раз улыбнуться Джеку. — Черт, — с отчаянием говорит он. Джек Моррисон… Ему почти шестьдесят, а он намного бодрее и моложе, чем тридцативосьмилетняя развалина, отражающаяся сейчас в зеркале. Видимо, это все та самая подготовка, сделавшая из него суперсолдата. И если подумать — хотя бы просто дать себе труд подумать — он все еще выглядит чертовски сексуально. Джесси оттягивает резинку трусов, заглядывает туда. — Что, боишься, что там уже паутина? — спрашивает Джек, прислонившийся плечом к косяку ванной. — Нет, боюсь, что там табличка «Перерыв с 35 до 70». Джек подходит, обнимает поперек груди. Ладони скользят осторожно, у Джесси теперь тоже хватает шрамов, слишком сильно нажимать не следует. — Я понял, в чем наша проблема. — В чем? Не то чтобы Джесси считал, что у них есть какая-то проблема… Да, черт возьми, у них полно проблем в отношениях, в жизни, со здоровьем, с психикой. — Нужно было начинать все сначала, а не продолжать то, что было уничтожено, — Джек обнимает его чуть крепче, прижимает к себе, потом шепчет на ухо. — Не самое лучшее время для знакомства, наверное, но меня зовут Джек Моррисон, я старый мудак. И я очень хочу секса с тобой. Джесси ржет во весь голос, самозабвенно и неудержимо, потом все-таки находит в себе силы заговорить. — Меня зовут Джесси Маккри, я не такой уж и старый, но мудак тот еще. И я подумаю над вашим предложением, сэр. Внутри, в душе, что-то сухо щелкает, разламываясь. Наверное, тот самый янтарь. На волю выползает нечто серое, помятое и непонятное, робко пытается расправить крылья. Червяк сомнений, превратившийся в ту самую бабочку, которая так и норовит потрогать крылом живот изнутри. — Думай быстрее, — ладонь Джека спускается все ниже. — Я пытаюсь, но ты меня отвлекаешь. — Это тренировка остроты мышления в условиях стресса, Джесси. Итак, каков итог? — Я все еще думаю, — говорит Джесси, чувствуя, как от касания рук Джека внутри понемногу прорезается знакомое пламя, пока что слабое, как огонек зажигалки в шторм. Джек пятится от ванной вдоль по коридору до спальни, увлекая его за собой. На кровать они падают уже, сплетенные в объятиях. Трусы Джесси по дороге от порога до кровати куда-то непостижимым образом деваются. Пламя внутри горит ровно, набирая силу. — Я все еще не уверен… — осторожно говорит Джесси, пытаясь не давать лишних надежд себе и Джеку. — Я уверен. Джесси запрокидывает голову, перед глазами мельтешат цветные пятна. — Дыши, — слышит он негромкий смешок Джека. Несчастная простыня рвется пополам окончательно, когда Джесси все-таки кончает впервые за долгое время, цепляясь за поползшую прореху, так неудобно подвернувшуюся под пальцы. — Что ж, это было не так уж плохо для бедного старого солдата? — Джек лежит рядом, губы подрагивают, отвыкшие от улыбки, пытающиеся вспомнить, что же это такое. — Мог бы и получше стараться, старик, — слегка высокомерно говорит Джесси, получает щелчок по носу и ухмыляется в ответ. Кажется, теперь милая ведущая новостей навсегда исчезнет из его снов.