Возвращение. Часть первая.

      Штольман осторожно, стараясь не поднимать левую руку, чтобы не бередить рану, вылез из пролетки и медленно пошел к большому, светящемуся окнами дому господина Варфоломеева.       – Добрый вечер, – важно произнес дворецкий, распахивая перед Яковом Платоновичем дверь. Он помог вошедшему освободиться от тяжелого зимнего пальто, принял из его рук котелок и трость, передал все это подошедшему лакею и произнес:       – Яков Платонович, Вам письмо.       – Мне? – недоверчиво спросил Яков, поворачиваясь лицом к дворецкому.       – Так точно-с, Вам, – наклонил тот голову, протягивая ему поднос, на котором лежал конверт.       Яков Платонович взял его в руки, на нем знакомым четким почерком был написан адрес Владимира Николаевича Варфоломеева, а получателем указан Яков Платонович Штольман. Обратный адрес, указанный на конверте – Затонск, Царицынская 5 – заставил его сердце сначала замереть, а потом устроить такую сумасшедшую скачку, что ему пришлось на мгновение опереться на стоящий в прихожей комод. Яков молча кивнул замершему в ожидании дворецкому и начал подниматься по лестнице, где находилась отведенная ему хозяином комната.       Закрыв за собой дверь, он взял с комода нож для бумаг, потом сел за стол и положил конверт перед собой. Прошло уже четыре дня с тех пор, как Анна Викторовна и Петр Иванович попрощались с ним в прихожей дома Варфоломеева, сели на извозчика и уехали сначала на Николаевский вокзал, а оттуда в Затонск. Яков повертел конверт в руках, не решаясь его открыть.       С тех пор, как он открыл глаза в белозерской больнице и увидел перед собой любимое, заплаканное лицо Анны, они ни разу не говорили ни о том, что произошло между ними той ночью накануне его отъезда в Белозерск в номере гостиницы, ни о том, что будет дальше. Что он мог ей сказать? Что предложить? Сейчас, когда ее не было рядом, он совершенно отчетливо понимал насколько абсурдны его надежды на будущее с Анной. Ну какие любящие родители – а он не сомневался, что Виктор Иванович и Мария Тимофеевна любят дочь и желают ей только самого лучшего – позволят ей связать свою жизнь с немолодым полицейским, в отношении которого лишь несколько дней назад было закрыто дело о государственной измене, бездомным и безработным. В лучшем случае, он имел шанс получить назначение на должность следователя где-нибудь в далеком сибирском городке, а в худшем... об этом думать не хотелось.       Он еще немного посидел, потом взял нож и решительно вскрыл конверт. Письмо было короткое, всего на половину странички:       "Здравствуйте, дорогой Яков Платонович!       Надеюсь, что Вы чувствуете себя хорошо и выполняете все указания доктора, который, кроме всего прочего, советовал Вам почаще бывать на свежем воздухе.       У нас все в порядке, мы с Петром Ивановичем благополучно добрались до дома и застали родителей в добром здравии.       Погода у нас в Затонске плохая – холодно и метель, так что и на улицу выходить совсем не хочется. Будем ждать весны..."       В самом конце была коротенькая приписка, которая заставила его сердце сжаться:       " Я буду писать Вам каждый день, даже если Вы не станете мне отвечать."       Штольман перечитал письмо еще раз, потом положил его на стол и улыбнулся – перед ним, как живая стояла барышня Миронова в лихо сдвинутой на правый глаз соломенной шляпке и, придерживая велосипед, требовательно смотрела на него васильковыми глазами. Яков мотнул головой, прогоняя наваждение, он встал из-за стола и прошелся по кабинету. Да как он, вообще, мог сомневаться в этой девушке? – Нет! – В сильной и мудрой женщине, которая, была с ним рядом, когда его, словно зверя пытались загнать в смертельную ловушку; она была рядом, когда его дух блуждал где-то во тьме, без всякой надежды выбраться; и только ее любовь, в которой он не сомневался ни на минуту, вернула его оттуда, откуда обычно уже не возвращаются. С чего он взял, что ее смутит такая малость, как его назначение куда бы то ни было? Разве он мог ее разочаровать? Он должен был сделать все – перевернуть небо и землю – чтобы они были вместе, тем более, что он ей это уже однажды предложил и получил в ответ ее недвусмысленное согласие. Штольман взял с комода письменный прибор и несколько листов бумаги, поставил все это на стол и сел писать ответ.       Сразу после завтрака Анна Викторовна чмокнула в щеку отца, прихватила книгу и ушла в свою комнату. С тех пор как они с дядей вернулись домой, прошла неделя. Родители, напуганные ее состоянием перед отъездом в Белозерск, теперь старались ее не трогать и были счастливы видеть, что вернулась она почти такой же, как была раньше. Виктор Иванович, конечно, пытался расспрашивать брата, но получал лишь весьма расплывчатые объяснения. Единственное, что Миронов-старший понял точно, это то, что Штольман жив, находится в Петербурге, в доме полковника Владимира Николаевича Варфоломеева и под его опекой, и дает показания о раскрытом им шпионском заговоре. Поняв, что большего ему добиться не удастся, Виктор Иванович решил подождать, предполагая, что все само как-то разрешится. Мария Тимофеевна даже обрадовалась тому, что Штольман жив и больше не обвиняется в организации заговора, однако, особенно ее радовало то, что находится он теперь в столице, и очень надеялась, что там и останется. Виктор Иванович помалкивал, но надежд супруги не разделял.       Анна Викторовна попробовала почитать, но буквы никак не желали складываться в слова, а слова в предложения. Она захлопнула книгу и бросила ее на стол. Подошла к сундуку, где на самом дне лежала та самая папка с документами, которую ей вместе с письмом от Якова Платоновича передал на улице Франт. Пока у нее хранилась эта папка, оставалась надежда, что Яков Платонович еще вернется, хотя бы для того, чтобы ее забрать. Она вытащила из папки конверт с письмом и снова, в который уже раз, его перечитала. Собственно, она уже давно знала его наизусть.       Первое письмо она написала Якову Платоновичу сразу после возвращения, и с тех пор, как и обещала, писала каждый день. Она рассказывала ему об общих знакомых – о докторе Милце, который по настоянию родителей посетил ее сразу после возвращения. Александр Францевич видел ее перед отъездом и был очень доволен ее теперешним состоянием, еще он был очень рад узнать, что Яков Платонович жив и почти здоров, о чем и прогудел ей в ухо, скрывая в усах довольную улыбку. В другом письме она рассказала об Антоне Андреевиче Коробейникове, которого господин полицмейстер назначил временно исполнять обязанности начальника сыскного отдела. Антон Андреевич примчался сразу, как только узнал об их с Петром Ивановичем возвращении. Ей было приятно видеть, как Антон Андреевич обрадовался известию о том, что Штольман жив, и с удовольствием передала Якову Платоновичу от него привет. Еще она писала о погоде, которая была на редкость холодной. Хотя уже был самый конец февраля, весны не было и в помине. А Прасковья, кутаясь в шаль, вещала, что впереди их ждет "март-марток – надевай семеро порток".       Утром, еще до завтрака, она отправила шестое коротенькое письмецо и теперь с надеждой ждала, когда Михеич вернется с почты. Анна достала с полки томик Jane Austen, в котором хранился аккуратно засушенный ею маленький красный цветок, тот самый который Яков Платонович подарил ей, в поместье князя Разумовского, когда усталый и измученный пришел навестить ее во время расследования дела о Демиурге. Она повертела цветок в руках и осторожно положила его на место. Неожиданный стук в дверь заставил ее вздрогнуть.       – Барышня, вы слышите? – раздался за дверью голос Прасковьи, – вам письмо!       – Что? – не поверила своим ушам Анна и бросилась к двери.       Прасковья стояла в коридоре с подносом в руках, на котором лежал запечатанный сургучной печатью конверт, и улыбалась. Анна Викторовна схватила письмо и бросилась к столу. Не обнаружив в своей комнате ножа для бумаг, она сломала печать руками и вытащила исписанный размашистым почерком Якова листок.       "Драгоценная моя Анна!       Вы и представить не можете, какую радость доставило мне Ваше письмо. Не знаю, простите ли вы меня за то, что не написал Вам сам, а дождался весточки от Вас.       Я очень рад, что вы с Петром Ивановичем благополучно добрались до дома.       За меня не беспокойтесь – рана моя, усилиями доктора, рекомендованного Владимиром Николаевичем, почти зажила. Я стараюсь выполнять его рекомендации и много времени провожу вне дома.       О ходе следствия писать не могу, да и не хочу, скажу только, что сегодня встречался с арестованным господином Уваковым на очной ставке, зрелище, мягко говоря малоприятное.       Дела об убийстве князя Разумовского и о государственной измене в отношении меня закрыты, а Владимир Николаевич, пользуясь своим влиянием, выхлопотал мне отпуск по ранению.       Погода в столице нас тоже не балует, однако не из-за мороза, что было бы благом, а из-за мокрого снега, который превращается на улицах в непроходимое болото.       Как пообещал господин Варфоломеев, по окончании суда я смогу приехать в Затонск и дожидаться нового назначения там.       Очень жду нашей встречи.       Я.П.Штольман"       Закончив читать, Анна закрыла глаза, чувствуя, что сердце просто не выдержит свалившегося на нее счастья.       Очень скоро эти короткие ежедневные письма друг другу прочно вошли в привычку. Для Штольмана они стали отдушиной, которая помогала ему относительно спокойно пережить все неприятные моменты, касавшиеся следствия и последовавшего за ним суда. Одна мысль о том, что дома у Варфоломеева его ждет весточка от Анны Викторовны заставляла его сердце биться сильнее, а ноги мчаться на Каменноостровский проспект сразу, как только у него появлялась такая возможность. Владимир Николаевич, от чьего всевидящего ока не укрылась эта переписка, лишь понимающе улыбался, каждый вечер видя за ужином задумчивого или отвечающего невпопад Штольмана.       Виктор Иванович тоже знал о переписке, но видя, как на глазах расцветает Анна, предпочел не вмешиваться и оставить все идти своим чередом, решив, однако, пока не посвещать в происходящее Марию Тимофеевну. Петр Иванович, для которого такое продолжение истории было вполне ожидаемо, иногда поддразнивал племянницу, с удовольствием наблюдая заливающий ее щеки румянец.       Они писали друг другу обо всем на свете: Яков Платонович, всегда отличавшийся наблюдательностью и вниманием к деталям очень смешно описывал гостей, побывавших на приеме в доме Варфломеева, а Анне Викторовне оставалось только сожалеть, что она не была знакома с этими господами лично и не могла оценить насколько его описание соответствует оригиналу. В свою очередь, Анна Викторовна рассказала Якову       Платоновичу о посетившем ее духе карманного вора, спьяну замерзшего ночью на улице, который пришел покаяться, а заодно рассказать, куда спрятал срезанный накануне у купца кошелек. Пришлось Анне Викторовне бежать с утра в полицейское управление и сообщить о кошельке временно назначенному исполнять обязанности начальника сыскного отдела Коробейникову. Штольман не сомневался, что Антон Андреевич был счастлив угодить Анне Викторовне, и, наверняка, бросив все дела, помчался исполнять ее просьбу – искать кошелек. Оба – и Анна, и Яков – согласились с тем, что это, пожалуй, первый и единственный в своем роде дух, добровольно явившийся с повинной.       Между тем зима все-таки подошла к концу. Анна с удовольствием сообщала в своих письмах о знаменитых утренних затонских туманах, пожирающих грязный снег; прилетевших грачах и вскрывшейся реке. А Яков со знанием дела описывал весенний Петербург, с которого прошедшие весенние дожди словно смыли тусклую серую пелену, превращая его в яркий и многоцветный, а появившееся наконец солнце заставило засиять золотом его купола и шпили.       Несмотря на ежедневную переписку, желание увидеть Анну иногда становилось для Якова Платоновича почти невыносимым. Засыпал он порой лишь под утро, проводя долгие ночи в каком-то беспамятстве, будто заново переживая каждый миг той их единственной ночи в гостинице Затонска, когда его, как волка обложили флажками, предвкушая хорошую охоту... Он помнил всё – шелковую кожу, запах волос, словно наяву слышал ее прерывающееся дыхание – он вскакивал посреди ночи и начинал метаться по комнате, иной раз, так больше и не сомкнув глаз до самого утра...       Судебный процесс закончился в последних числах марта. Штольман не стал дожидаться оглашения приговора и покинул здание суда.       Он шел по весеннему, залитому ярким солнцем городу, предвкушая, как сегодня же сядет в вечерний поезд и завтра утром будет в Затонске. Накануне Владимир Николаевич твердо пообещал, что добьется для него назначения на ту же должность – начальника сыскного отдела управления полиции города Затонска – и это его более чем устраивало. Сейчас, когда в будущем появилась некоторая ясность, семейная жизнь уже не казалась ему такой уж недостижимой. Он полагал, что Виктор Иванович – человек разумный и справедливый, не станет чинить им с Анной препятствий. Штольман остановился и усмехнувшись покачал головой – еще полгода назад, если подобные мысли и приходили в его голову – он старался побыстрее прогнать их оттуда и не смущать самого себя тщетными надеждами. Прищурившись от ослепительного солнца он посмотрел по сторонам и вдруг обнаружил, что стоит прямо перед ювелирной мастерской братьев Грачевых – одного из самых известных ювелирных домов Петербурга, и решительно направился к ее дверям... Вышел он всего через несколько минут, придерживая рукой сафьяновую коробочку с двумя простыми обручальными кольцами из золота высшей пробы – единственное, что он мог сейчас себе позволить, которая лежала во внутреннем кармане его зимнего пальто.       Яков вернулся в дом Варфоломеева в прекрасном расположении духа и начал собираться – до вечернего поезда оставалось всего несколько часов. Однако, его надеждам на скорый отъезд сбыться было не суждено. Примчавшийся следом за ним Владимир Николаевич сообщил, что вечером его желает видеть Государь Александр Александрович лично. От себя господин Варфоломеев добавил, что Государь собирается поблагодарить его за участие в раскрытии шпионского заговора, но по разным причинам хочет сделать это не публично. Кроме того, Владимир Николаевич настаивал на том, что сам оплатит Штольману билет до Затонска в первом классе на ночной поезд, прибывающий в Затонск днем. Как ни рвался Яков к любимой женщине, без которой не хотел, да и не мог, представить свою дальнейшую жизнь – он махнул рукой и согласился, полагая, что несколько часов все равно ничего не изменят.       Как и подозревал Штольман, аудиенция с Александром Александровичем была недолгой, однако, к его великому удивлению, Государь в деталях знал о произошедших событиях и даже задал несколько весьма толковых и по делу вопросов. И все-таки выйдя из Зимнего дворца, Штольман вздохнул с облегчением – ни столичная жизнь, ни дворцовые интриги его больше не интересовали. Прямо с Дворцовой площади Штольман с Варфоломеевым отправились на Николаевский вокзал, заехав по пути в одну из рестораций на Невском. Сразу после полуночи Владимир Николаевич пожал руку Якову Платоновичу, проследил, как тот сел в синий вагон первого класса и отправился к себе на Каменноостровский проспект.       Как только паровоз, издав протяжный вой и выпустив облако белого пара, медленно тронулся, Штольман разделся и лег на один из двух широких диванов. Сквозь щелку неплотно прикрытого окна в купе проникал прохладный ночной воздух – вставать и закрывать его не хотелось. Яков лежал, закинув руки за голову, и наблюдал за проплывающими по белоснежному потолку световыми пятнами от стоящих вдоль железной дороги электрических фонарей. По мере того, как поезд отъезжал от столицы, станции становились реже, а вместе с ними уменьшалось и количество бьющих в окна поезда фонарей.       Сейчас, когда поезд неотвратимо приближался к маленькой железнодорожной станции города Затонска, его вновь охватили сомнения. Анна, как и обещала, писала ему каждый день. Письма ее, написанные крупным красивым почерком, были очень милыми, иногда смешными, однако он не чувствовал в них страстного желания его видеть, казалось, что ее вполне устраивает такое положение вещей – существование в разных городах и эта легкая, ни к чему не обязывающая переписка. Но теперь менять что-либо было поздно, посвистывающий и выпускающий облака белого пара паровоз с каждой минутой приближал его к Затонску, да он и сам хотел знать свой приговор.       Яков закрыл глаза и сейчас же увидел Анну. Она смотрела на него полными слез васильковыми глазами это было первое, что он увидел в палате белозерской больницы, вернувшись после своих многодневных скитаний по царству Аида. Потом он вдруг увидел, как юная барышня Миронова в лихо сдвинутой на бок соломенной шляпке, придерживая свой двухколесный велосипед, загибает пальцы, рассказывая ему о подозреваемых в деле об утопленнице. Потом ему привиделось, как она восторженно смотрит ему в глаза, а он видит в огромных зрачках свое окровавленное лицо с рассеченной бровью – она встает на цыпочки и приникает к его губам, а он не хочет и не может ей противиться и отвечает на ее поцелуй... И снова его мысли – в тысячный раз – возвращаются к той последней ночи в затонской гостинице: он видит рассыпавшиеся по плечам волосы, чувствует, как испуганной птицей бьется ее сердце... Внезапно любимое лицо Анны начинает расплываться и она говорит ему чужим мужским голосом:       – Барин! Барин! Прибываем. Затонск.       Штольман резко сел и непонимающе огляделся – мягкий вагон слегка покачивался из стороны в сторону, а колеса постукивали на стрелках. Яков Платонович повернулся и посмотрел в окно, за которым проплывали одноэтажные серые избы за покосившимися заборами. Он потер глаза и начал быстро одеваться – до станции оставалось не больше десяти минут.       Осторожно спустившись на платформу, Штольман поставил чемодан и глубоко вздохнул. Он не был в городе три месяца, но сейчас ему казалось, что прошла целая вечность.       – Яков Платонович, это Вы? – раздался сзади изумленный голос. Яков оглянулся – разумеется, из всех затонских знакомых на станции оказался именно господин Ребушинский – бессменный издатель и репортер популярнейшей газеты "Затонский телеграфЪ".       – Здравствуйте, господин Ребушинский, – кивнул головой Штольман и усмехнулся.       – Позвольте, но Вы же... умерли, – ошарашено произнес журналист и спохватившись добавил: – Я и статью о Вас написал – хвалебную...       – Ну, это Вы поторопились, господин репортер, – рассмеялся Штольман, подхватил чемодан и неспеша пошел к выстроившимся на площади пролеткам, оставив изумленного борзописца таращиться ему в след. Он кивнул узнавшим его извозчикам и забрался в ближайшую. Сначала Яков Платонович хотел заехать в управление и оставить чемодан там, но потом передумал и назвал извозчику адрес: Царицынская, 5 – решил, что, может так случиться, что и задерживаться не придется, тогда он сможет вернуться в Петербург ближайшим поездом и таки попросить назначения на Камчатку.       День был пасмурный и холодный, хотя снега на улицах уже не было. Яков улыбнулся, припоминая, что Анна писала ему о наступившей в городе весне. Устроившись поудобнее он стал с интересом глядеть по сторонам – пролетка неспешно двигалась по знакомым улицам. Народу было предостаточно, некоторые его узнавали и кланялись, провожая удивленными взглядами.       Анна Викторовна сидела на кровати, подобрав под себя ноги и перечитывала пришедшее сегодня утром письмо. Хотя их у нее скопилась уже довольно толстая стопка, она совершенно не представляла, когда Яков Платонович приедет в Затонск, да и приедет ли вообще. Кроме самого первого короткого письма, в котором он прямо написал, что по окончании следствия и судебного процесса собирается вернуться, больше он о своих планах ничего не сообщал. А, насколько представляла себе Анна, судебный прцесс мог растянуться на многие месяцы. За те три с половиной недели, что они провели вместе: сначала в Белозерске – в основном, в больничной палате; и после, когда они с дядей сопровождали его в Петербург – они ни разу не говорили ни о том, что произошло между ними в гостинице перед его отъездом, ни о том, что будет с ними дальше. Тогда самым главным для нее было то, что Яков Платонович жив, он рядом и этого, казалось, достаточно. А его, как она понимала, в Петербурге ожидало следствие, и еще неизвестно, чем оно могло для него закончиться.       Сейчас же, перечитывая его короткие письма, ей вдруг стало казаться, что их отношения вернулись на полтора года назад, когда он видел в ней лишь милую взбалмошную барышню, которая постоянно оказывается втянутой в его расследования. Письма были разные – иногда смешные, в которых он описывал своих знакомых, иногда лиричные, в которых он рассказывал о Петербурге, но всегда какие-то неопределенные, словно он писал старой подруге или сестре.       На лестнице послышались шаги – Анна быстро сгребла письма и сунула их под подушку.       – Аннушка, дочка, ступай обедать, – произнес за дверью голос Марии Тимофеевны, – все на столе.       – Иду, мама, – поспешно ответила Анна Викторовна. Она дождалась, пока Мария Тимофеевна начнет спускаться по лестнице, быстро поднялась, вытащила пачку писем из-под подушки и спрятала ее в сундук. Потом подошла к зеркалу и, наклонив голову, посмотрела на свое отражение. Заметив, что непокорный локон на левом виске снова выбился из прически, она вздохнула и намотала его на палец, потом попыталась заправить его обратно в прическу – он не послушался. Решив предоставить ему полную свободу, Анна еще раз тяжело вздохнула, махнула своему отражению рукой и вышла из комнаты.       Спустя четверть часа извозчик остановил лошадку перед знакомой калиткой в сад. Штольман сделал глубокий вдох, и выбрался из пролетки. Прихватив чемодан, он решительно открыл калитку и вошел в сад. Сделав несколько шагов по вымощенной кирпичом дорожке, Яков Платонович оглянулся – извозчик ободряюще помахал ему рукой и тронул лошадь. Яков Платонович остановился перед знакомой дверью – сердце гулко и больно билось в груди – и решительно дернул заливистый колокольчик. Почти сразу в глубине дома послышались шаркающие шаги, и дверь, чуть скрипнув, распахнулась.       – Анна Викторовна дома? – спросил Штольман замершую перед ним Прасковью. Та пошевелила губами, широко улыбнулась, отступая назад и пропуская его в прихожую, потом пошла в гостиную и громко объявила:       – Барышня, к Вам пришли.       После чего повернулась и медленно поплыла на кухню. Яков вошел в дом, поставил чемодан на пол и стал осматриваться, убеждаясь, что с его последнего визита ничего не изменилось,повертел в руках котелок.       – Ко мне? – раздался из гостиной удивленный голос Анны, заставивший его сердце дрогнуть. Она вышла из гостиной и, увидев его, замерла. Якову показалось, что в своем простом домашнем платье, она выглядит еще тоньше и выше, чем он помнил с последней встречи. Ее светло-русые волосы были собраны в пучок, и только непокорный локон на левом виске снова выбился из прически – Яков судорожно сглотнул. Анна словно бы запнулась на мгновение, но потом всплеснула руками и бросилась к нему, стремительно обхватила его шею и изо всех сил прижалась к холодной, небритой двое суток щеке...       – Аннушка, кто там? – спросил Виктор Иванович, удивляясь воцарившейся в прихожей тишине, и, не получив ответа, тоже поднялся из-за стола и вышел в прихожую. Увидев происходящее, он тяжело вздохнул и вернулся в гостиную, успев по пути перехватить поспешившую следом за ним Марию Тимофеевну.       – Витенька, кто там? – удивленно спросила она, послушно возвращаясь к столу.       – Это к Анне, – произнес Виктор Иванович и многозначительно взглянул на удивленного не меньше жены брата. Петр Иванович встал из-за стола и не спеша отправился в прихожую. Открывшаяся картина заставила его довольно улыбнуться и выразительно кашлянуть, заставляя влюбленных неохотно оторваться друг от друга.       – Рад видеть в добром здравии, Яков Платонович, – произнес Миронов-младший, улыбаясь, и протянул Якову руку, потом, глядя на племянницу, добавил: – Аннушка, приглашай своего гостя на чай.       Продолжая улыбаться, Петр Иванович развернулся и пошел обратно в гостиную. Яков твердо взял Анну за плечи и, немного отстранив от себя, заглянул ей в глаза:       – Я ведь к Вам приехал, Анна Викторовна...       Он не понял, что плеснулось в ее васильковых глазах, но в следующее мгновение она шагнула к нему и, встав на цыпочки, прильнула к губам.       – Аня, ну где вы там? – недовольно спросил Виктор Иванович, заставляя их снова отпрянуть друг от друга и рассмеяться. Анна выхватила из рук Якова котелок, помогла ему снять пальто, оглянулась по сторонам, не зная куда все это пристроить, и водрузила на кушетку. Потом крепко взяла его за руку и потащила в гостиную.       Послеобеденное чаепитие затянулось почти до ужина. Хмурый и неразговорчивый поначалу Миронов-старший все больше помалкивал, позволяя поддерживать разговор брату. Петр Иванович подробно расспрашивал Штольмана о ходе следствия и суда – тот спокойно и обстоятельно отвечал на вопросы. Постепенно Виктор Иванович тоже заинтересовался разговором и принял в нем активное участие. А уж когда Яков Платонович подробно рассказал о своей вчерашней аудиенции у Государя Александра Александровича, тут уж и Мария Тимофеевна немного оттаяла – перестала теребить носовой платок и даже предложила Якову Платоновичу еще кусочек пирога. Анна Викторовна, все еще не веря, что все это происходит на самом деле, завороженно смотрела на Штольмана огромными глазами, без конца подливая ему в чашку чай из большого пузатого тульского самовара.       Наконец, Виктор Иванович поднялся из-за стола, да и Яков Платонович, посмотрев на Анну сказал, что ему пора. Она сейчас же собралась идти его провожать, но отец был непреклонен, предположив, что Яков Платонович и без нее прекрасно доберется до полицейского управления. В итоге, Анна Викторовна, накинув на себя пальто, вышла на улицу и прогулялась с Яковом до калитки, а потом смотрела ему вслед, пока он не скрылся за поворотом. После этого она вернулась в дом, задумчиво улыбнулась ожидающим объяснений родителям, чмокнула в щеку дядю и, не сказав ни слова, поднялась в свою комнату и заперла дверь.       Поймав выразительный взгляд брата, Петр Иванович беспомощно развел руками и поспешно скрылся в своей комнате.       – Витенька, что же теперь будет? – неуверенно спросила Мария Тимофеевна, глядя на мужа.       – Посмотрим, – пожал плечами Миронов-старший и, поцеловав жену в щеку, ушел в кабинет. Мария Тимофеевна, глядя ему вслед, всхлипнула и, промокнув платочком глаза ушла на кухню.       Анна Викторовна немного побродила по комнате, потом забралась с ногами на кровать и, подперев голову рукой задумалась. "Я ведь к Вам приехал" – вспомнила она и счастливо улыбнулась.       Уходя от дома Мироновых, Штольман ни разу не оглянулся, но почему-то он был совершенно уверен, что Анна Викторовна все еще продолжает стоять у калитки смотреть ему вслед. Надвигались сумерки, несильный ветерок к вечеру стал сухим и колючим, а под ногами иногда похрустывали промерзшие насквозь лужицы. Только теперь, вдыхая остывший воздух, Яков Платонович начал осознавать то, что произошло с ним за последние несколько часов. Как же так получилось, что эта удивительная девушка, от одного прикосновения которой у него начинает кружиться голова, полюбила именно его? Он попытался согнать с лица глупейшую улыбку, но быстро понял, что просто не в состоянии это сделать. За раздумьями и воспоминаниями Штольман и не заметил, как ноги сами принесли его в управление полиции.       Несмотря на то, что в последний раз его видели здесь когда он, приставив револьвер к горлу Коробейникова, заставил дежурных вместе с Антоном Андреевичем войти в "клетку" и, заперев их там, бежал – его неожиданное появление вызвало едва ли не ликование. Явившийся на шум Антон Андреевич немедленно потащил его в кабинет, а следом туда же явился и господин полицмейстер. Николай Васильевич, уже успевший получить весточку от своих знакомых из столицы, знал, что все обвинения в адрес Штольмана сняты, что сейчас он находится в отпуске по ранению и ожидает нового назначения. Сам господин Трегубов, не покривив душой, сказал, что был бы счастлив, если бы Штольман остался служить в Затонске. Он совершенно не возражал, чтобы Яков Платонович пожил какое-то время все в той же казенной квартире, где пока еще оставались его вещи, и немедленно распорядился отвезти туда на полицейской пролетке его чемодан, а также сундук, который господин Жиляев с помощью двух городовых притащил в управление после проведенного на квартире обыска. Надо сказать, что при упоминании о господах Увакове и Жиляеве впечатлительный Николай Васильевич все еще нервно вздрагивал. Яков Платонович, который находился в приподнято-возбужденном состоянии, и сам, как выяснилось, был очень рад повидаться с коллегами, и когда Антон Андреевич, прихватив из сейфа початую бутылку коньяка, вызвался проводить его до дома, возражений с его стороны это не вызвало.       Войдя в квартиру, Штольман с Коробейниковым обнаружили, что господин Жиляев не был особенно деликатен при проведении обыска, и Якову Платоновичу оставалось только порадоваться, что вещей его здесь было немного и потому уборка не займет много времени. Кое-как наведя порядок, они отыскали две целых стопки, а запасливый Антон Андреевич вытащил из кармана небольшой ярко-желтый лимон.       Спустя час в дверь постучал закончивший дежурство в больнице Александр Францевич, до которого дошли распространяющиеся по городу со скоростью курьерского поезда новости, еще с одной бутылочкой коньяка – так что вечер обещал быть долгим.       Анна Викторовна так и не вышла из своей комнаты к ужину, сославшись на то, что не голодна. Мария Тимофеевна, которая вдруг почувствовала себя неважно, решила лечь пораньше. И теперь Миронов-старший мерил шагами кабинет, изредка бросая на сидящего за столом брата такие взгляды, которые вполне могли бы на месте испепелить человека менее подготовленного, чем Петр Иванович.       – И давно у них это началось? – наконец спросил он, останавливаясь перед братом.       – Ну откуда же мне знать? – развел руками Миронов-младший и добавил: – Можно подумать, что ты сам ничего не замечал...       – У меня появились некоторые подозрения, только когда она князю отказала, – произнес Виктор Иванович и с разбегу плюхнулся в кресло.       – И, слава Богу, что отказала, – взглянул на него Петр Иванович, – была бы сейчас вдовой английского шпиона!       – Это правда, – уже спокойнее согласился Миронов-старший и, поднявшись, вынул из шкафа графинчик с рябиновой настойкой и две рюмки. Он налил себе и брату – они молча чокнулись и выпили.       – И что мне теперь делать? – задумчиво спросил Виктор Иванович, вертя в руках пустую рюмку.       – Как – что делать? – удивился Петр, он осторожно взял рюмку из рук брата и поставил ее на стол. – Ждать, когда Яков Платонович попросит руки Аннушки!       – "Попросит руки," – передразнил Виктор брата, – а кто, сидя вот на этом самом месте, убеждал меня, что такие, как Штольман не женятся? Что предпочитают поддерживать отношения с женщинами не требующими обязательств? Не ты ли?       – Каюсь – убеждал, – легко согласился Петр и добавил: – Ошибался! – Что поделать? Кстати, может быть, я не только в этом ошибался? Ведь сам Государь его за службу поблагодарил...       – Ай! – отмахнулся Виктор, – знаю я таких – они грудь только под пули подставлять умеют, не под ордена... Ох, нелегкая будет у Анны жизнь...       – Ничего, – похлопал брата по руке Петр Иванович, – глядишь, с Аннушкой-то, ему и поберечь себя захочется.       Виктор с сомнением покачал головой и наполнил рюмки. Братья молча выпили.       – Ты, Витя, главное, сразу-то не отказывай, – вкрадчиво произнес Петр Иванович, – Аннушка тебе этого не простит.       – Знаю, – махнул рукой Миронов-старший и усмехнулся: – Будто бы мой отказ что-то изменит... Вот только, как все это Маша переживет? – Переживет, – уверенно кивнул Петр.       – Думаешь? – с сомнением спросил Виктор Иванович и вновь потянулся к графину...       Анна лежала на разобранной кровати и смотрела в потолок. Часы в гостиной на первом этаже пробили полночь, но сон все не шел. Она вспоминала их сегодняшнюю встречу с Яковом, то, как он посмотрел на нее, когда сказал, что приехал к ней. Сердце ее начинало отчаянно биться, как тогда в номере гостиницы – то, о чем она запрещала себе даже вспоминать все эти месяцы – когда он сказал ей, что они должны быть вместе. Ей показалось, что он отчаянно нуждается в ней прямо сейчас в это самое мгновение – и она позвала его. А он посмотрел на нее враз потемневшими глазами, боясь поверить и боясь ошибиться, а потом осторожно взял в руки ее голову и приник к губам... Ее первый в жизни настоящий поцелуй длился так долго, что у нее закружилась голова, и она, наверное, упала бы, если бы он не подхватил ее на руки... А дальше с ней произошло что-то такое, что превратило ее в пушинку, медленно плывущую в солнечных лучах... Почувствовав, как запылали ее щеки, Анна зарылась лицом в подушку.       Утром Анна Викторовна осторожно, стараясь не встречаться с родителями, спустилась в гостиную. Ей повезло – Виктор Иванович с Марией Тимофеевной с самого утра укатили к кому-то из знакомых, а Петр Иванович не имел привычки подниматься с постели в такую рань. Поэтому Анна спокойно позавтракала в гордом одиночестве и начала одеваться. Яков Платонович, прощаясь, успел шепнуть ей на ухо, что будет ждать ее утром на улице у калитки, чтобы повести на прогулку в парк. Несмотря на то, что до условленного времени оставалось еще полчаса, она собралась, вышла на улицу и начала медленно прогуливаться вдоль чугунной решетки сада.       Отправить по домам захмелевших гостей Якову Платоновичу, которого коньяк почему-то не брал, удалось только далеко заполночь и только после обстоятельного рассказа о своих приключениях и тщательного медицинского осмотра, проведенного повеселевшим доктором Милцем. Проводив гостей, Штольман, наконец-то лег спать. Несмотря на то, что уснуть после всех треволнений ему удалось не сразу, проснулся он еще затемно. Он быстро собрался и вышел на утонувшие в тумане улицы Затонска. Идти к Мироновым было еще слишком рано и Яков по старой привычке зашел выпить кофе в буфет гостиницы, где произвел настоящий фурор – очевидно, лакеи и половые тоже читали "хвалебную" статью Ребушинского, опубликованную в "Затонском телеграфе", по поводу его безвременной кончины. Посмеиваясь про себя Яков не спеша выпил чашку кофе и, выйдя из гостиницы, направился в сторону Царицынской улицы.       Хоть он и старался идти помедленнее, все-таки к дому Мироновых он подошел задолго до назначенного часа. Каково же было его удивление, когда он увидел, что Анна Викторовна уже медленно прогуливается вдоль садовой ограды. Заметив его, она помахала ему рукой и поспешила навстречу.       – Здравствуй, Аня, – улыбнулся Штольман.       – Здравствуй,.. Яша, – чуть запнувшись ответила она, потом вдруг лукаво улыбнулась, положила руки ему на плечи и, приподнявшись на цыпочки, быстро поцеловала в губы, ничуть не заботясь о том, что кто-то может их увидеть. Все еще весело улыбаясь, она подхватила его под руку, и они неторопливо двинулись по направлению к городскому парку.       Неожиданно, знаменитый затонский туман начал стремительно подниматься, превращаясь в пушистые белые облака, между которыми засияла прозрачная мартовская голубизна. Горячее лохматое солнце припекало все сильнее. В парке кое-где еще лежали серые ноздреватые сугробы, а птичий гомон был таким громким и радостным, что услышав его было невозможно не улыбнуться.       Яков Платонович и Анна Викторовна медленно брели по аллеям парка, забираясь все глубже. Они почти не разговаривали, казалось, чтобы понимать друг друга им достаточно лишь прикосновения. Они присели на скамейку и долго сидели обнявшись, слушая птиц и наслаждаясь столь редким для обоих покоем и близостью друг к другу. Однако, все когда-то заканчивается, и как бы им ни было хорошо – нужно было возвращаться домой, тем более что Виктор Иванович еще накануне пригласил Якова Платоновича на ужин.       Прощаясь с Анной возле калитки дома Мироновых – до ужина оставалось еще несколько часов – Яков задержал ее руку в своей и сказал:       – Аня, скажи Виктору Ивановичу, что я прошу его уделить мне после ужина несколько минут наедине.       Анна Викторовна удивленно взглянула на Якова, но ничего не сказала, а только несколько раз кивнула. Тогда он улыбнулся и объяснил сам:       – Буду просить Вашей руки...       Анна взглянула на него огромными васильковыми глазами, как-то беспомощно – по-детски улыбнулась и быстро пошла к дому.