Сотворённая

О, Русь, необъятна и широка ты — пожаром на закате золотистое поле, и огонь червонный вздымается до самых небес, наползает алым змием на край горизонта; пройтись бы по его хвосту до главы, солнечной короной увенчанной, пройтись бы по нему, Русь, дабы в глаза твои заглянуть бездонные — и захлебнуться. Он смотрит с высокого балкона, облокотившись на резные перила, — и ослепительный простор затмевает взгляд. А грудь давит яростно-жаркое вожделение: все это под ногами — его земля, от Киева до Новгорода, от Пскова до Суздаля; столь смиренно глядит на него Русь в этот сумеречный час, но в сапфировой синеве всё искрится непокорное пламя. Он раздражён, пусть и сжимается сладко нетерпеливое сердце от этой будущей красоты. Ему только предстоит создать её, скроить из отдельных земель окончательное, цельное полотно государства, сшить воедино разрозненные народы. Он чувствует в темнеющем воздухе запах дыма — это его удел, его призвание; вой дальних волков на границах утихнет, когда он поведёт свою суженую-Русь под венец. Имя его — тихое пророчество; он, не-по-праву-владеющий, брать всё силой привык, будь то недоступные женщины или непокорённые города. А Русь — точно дикая ласка; образ её и дерзкий взор сводили с ума и лишали сна, заставляя беззвёздные ночи дышать чаще. Одних лишь грёз хватило бы, чтобы под белёсой луной вспыхнуло новое светило, озаряя его неспешное восхождение — не в одиночку, но с Нею под руку. С Нею, его мыслью и порывом созданной женщиной. Он видит её, прямую и суровую, словно выплавленную из стали; золотым узором падают роскошные волосы на обнажённые плечи в широких розоватых шрамах, и силой полны её чёрные от работы ладони, а шаги оставляют кровавый след на колючих камнях. Она была запылена и некрасива — он разлил перед ней прозрачные холодные реки, вскипятил озёра; пепельной плёнкой растянулась по воде смытая грязь, и кожа засияла снежной белизной. Она была потеряна, была робка и безмолвна — он провёл её сквозь толпу и научил говорить; и голос её, жёсткий и ясный, зазвенел ядовитым серебром в чужих ушах. Она была почти беззащитна — он дал ей в руки клинок. Воистину, велико его влияние, неудержима страсть… и неизмерима гордыня. Сражайся, Русь. Твоим пальцам привычна рукоять — он ощущает пробегающую по мышцам знакомую дрожь, оживающие движенья. Сражайся — вновь пронзает небо росчерк серебристого лезвия, и шаги срываются в бег, а грядущий рассвет объят пламенем — тонким и гибким, но всё же не сравнимым с тобой по красоте. Твоя сталь освящена молнией и благословлена песнью дождя. Оседлай бурный ветер, Русь, спой с ним свои языческие песни — голос к голосу, и раскатом грома яростный крик; останься навечно диким призраком поющих струн, дыханием свободы. Ты — одна и едина. Пока тебя не поставили на колени. И он же, святой-но-не-священный, смотрит на тебя сейчас, стиснув дрожащими руками ледяное дерево, и в глазах его — огонь и приказ. На колени, опусти горделивую голову — время примерить на шею новую цепь. Ты достаточно побыла собой, время принять себя-иную, повернуть новой заре навстречу; ты ведь независима лишь в глазах врагов, ты же не пойдёшь против того, кто тебя создал. — А если пойдёшь, — шепчет Владимир мрачнеющей ночи, скривившись в усмешке, — то узнаешь, как легко затупить твой бритвенно-острый клинок… другим, родным клинком. Он касается рукояти на бедре кончиками пальцев.

* * *

И крещёным являются во снах демоны древние; его же был — из серой стали и солнечного золота. Северным снегом — злость в глазах творца. И в ответ — застывший лёд взгляда сотворённой. — Сколько крови прольётся, прежде чем ты смиришься? Русь не опускает глаз. Из уголков рта — алые струйки, как продолжение странной улыбки. Она молчит. — Прими эту власть, созданье рук моих. Я все равно сломаю тебя — одним путём или другим; на что опираться тем глупцам, что ратуют за свободу? Гляди, твоё язычество отныне — ложь и ересь, ибо таково моё желание. Человек больше не может говорить с Божеством, как с равным, ведь мне не нужно вашей дерзости и вашей безнаказанной силы; никто не смеет посягать на моё владычество. Лишь я — посланник одного Бога, вместилище его триединого могущества, — я держу тебя за горло, Русь, и пришло время уверовать в это. Отложи клинок. Прошли времена плясок вокруг костра и кровавых жертв — ты умываешься собственной кровью, и где твой Грозовой Бог, что ударом грома сокрушит врагов? Ты проиграла, признайся, ты проиграла эту не начавшуюся войну — какая скульптура сможет выстоять против того, кто знает её тело лучше, чем своё собственное? Я построю церкви на местах твоих капищ, и кресты заменят посеребрённых идолов. Больше не взметнётся пламя ритуального костра, целуя край неба — зато зажжётся мирный огонёк свечи. Осёдланная буря тебя сбросила — отдай мне поводья… — Ты горд, Владимир, — внезапно прерывает его Русь, и её низкий голос звенит натянутой тетивой. — Горд и властолюбив. Я была до тебя, пойми одно, — и после тебя буду; пусть ты видишь меня-прошлую камнем, необработанной скалой, но я БЫЛА, и это даёт мне право бороться и верить. И помнить всегда ветер, поющий в венах моих. Приходи перед самым рассветом на холм в Киеве, за теремным двором — туда, где ты вместо моих покровителей возводишь будущее из дерева и камня. Приходи, если не боишься, Создатель. Сразись со мной — и да будет судьба благосклонна к тебе.

* * *

…и Владимир просыпается в поту и лихорадочной дрожи, разметавшись на собственной постели; глух этот сумрачный час. Ни окрика, ни шёпота; только неудержимо-дико стучит сердце. Он прижимает к груди ладонь, чувствуя, как оно ломает рёбра, разрывает плоть, рвётся наружу. Это — больно; боль плещется чёрной смолой в зрачках, рисует в оконном проёме силуэт, знакомый ему каждым изгибом и каждой чертой. Русь молча простирает руку — и оглушительный удар грома содрогает стены, расползается по потолку сетью трещин. — У тебя есть ещё час, — вскрикивают подстреленной птицей ставни, и она исчезает, распахнув грязные крылья. — Час, — оскалившись, повторяет князь, и тёмный огонь пожаром сжирает саднящую душу. — Что ж… я приду. Я приду, слышишь? Тишина ему ответом; и Владимир, торопливо опоясавшись клинком, сбегает по ступеням в умирающую ночь, которая всё не может разродиться зарёй. В стылый туман и дым сожжённых Старых Богов. Ветер душит, забивает горло пеплом — или это древние колдуны все плетут своё бессильное колдовство здесь, на досках недостроенной церкви?.. — Не бывать этому! — крик гаснет в горах, эхом отзывается металл. Временным изломом взлетает яркое лезвие — и искрами разрывается мгла, когда оно вдруг целует другое. Дорог вороной эбонит с начертаниями языческих рун; а Русь всё так же босиком, в простой рубашке и холщовых штанах; тяжёлые косы собраны за спиной. Её взгляд — вмёрзший в лёд звёздный свет; тыльной стороной ладони она утирает кровавые губы. Ярость. Шаг вперёд, прыжком — удар прямо в сердце. Она уклоняется, змеёй обвивая лунный луч. Эбонитовый клинок сверкает в её пальцах — и поневоле Владимиру становится страшно. Ускользнёт ведь, вернётся камнем, ненасытным коршуном упадёт, опрокинет ничком и когтями вырвет хребет из спины. Разворот, выпад — и сам дьявол улыбается ей, правит её смертоносным танцем; закрыться бы, защититься… Священное оружие ломается пополам. Острие угольного меча оставляет кровавую полосу на его животе — и Русь смеётся, победно и жестоко, запрокидывая лицо вверх. Здесь будет — снова — алтарь. С узорами из его внутренностей, намотанных на деревянную молнию Перуна, смарагдами его глаз, наколотых на пики, мозаикой его костей… а навершием идола — его череп, скалящий гнилые зубы. — Скажи своё последнее слово, не-коронованный. — Я говорю тебе — нет. Восток вдруг словно вспыхивает, подожжённый; солнечный свет, затмевая звёзды, пушистым зверем сворачивается у его ног, льётся с обломка клинка, обжигая кожу, солью терзая раны. Русь отступает на шаг, прикрыв глаза ладонью; её эбонит тлеет в пламени, истончаясь. — Что это, окаянный, твоя ворожба? Владимир поднимает неожиданно мягкий взгляд. — Это рассвет, Сотворённая. И ветер ласкает алый венец на его челе.