ты словно слово

Я встретил её в выпускном классе. И был по-блядски ей очарован. Она выглядела как… Как само совершенство. Её светлые волосы всегда были собраны в хвостик, а лицо, с довольно резкими для девушки чертами, обрамляли несколько неубранных в незатейливую причёску прядей. Её серо-голубые, как мне казалось, глаза смотрели наивно и… как-то слишком устало для девушки её возраста. Это пугало меня в ней, но я не мог не смотреть. Я видел это в её глазах всякий раз, когда мы случайно сталкивались взглядами. Она поспешно отводила его и вклинивалась в разговор к другим. Наверно, это были её друзья. Я помню то, чем она пахла. Лёгкий цветочный аромат, словно въевшийся в её одежду, плоть и внутренности. Она от головы до кончиков своих прелестных пальцев пахла весной и свободой. Когда я впервые услышал её голос, то был удивлён. Потому что её внешняя хрупкость и женственность никак не вязались с глубоким, пробирающим (меня) до дрожи, когда она уставшая, но всё-таки таким звенящим, словно колокольчик, голосом. Он невероятно ей подходил. Вместе с её широкими улыбками, когда она зачем-то закрывала глаза, и тонкими пальцами, когда она прикрывала рот, смеясь. Я изучил её походку; ровная, нога к ноге, словно армейской выправки, настолько она иногда строго и уверенно держалась. Редко, она еле заметно хромала на правую ногу, прижимая к колену руку. Я замечал за ней и то, что она смущённо заводит руки назад, сцепляя их в замок, когда что-то высматривает на ходу. Я не помню из-за чего вдруг начал её ненавидеть, но быть всё ещё одержимым ей, словно бесом, вселившимся в тело. Она пустила свои корни в моём сердце, в моей душе, впуталась в мои мысли, засев где-то в мозгу. Но я ненавидел. И не хотел этого менять; так было легче, но всё ещё что-то давило в груди всякий раз, когда я смотрел или слышал её. Я стал неожиданно ненавидеть её кремовые свитера, потому что в них выглядит она так, как должны выглядеть все примерные девочки-отличницы — до тошноты правильно и мило; ненавидеть её очки на кончике носа и то, как она деловито поддевает их указательным пальчиком на переносицу; стал ненавидеть её смех и голос, желая, чтобы она заткнулась и прекратила быть такой громкой в моей голове. Но я не мог перестать смотреть на неё, слушать и слышать её (но всё ещё игнорируя её фактическое существование), прикасаться мимолётом, словно лёгкое дуновение ветерка, и… желать. Желать её до красной пелены перед глазами, когда она улыбалась кому-то. Я не хотел, чтобы к ней прикасались другие люди, даже рядом не находились. Мне хотелось, чтобы она смотрела только на меня. И в один из таких дней — когда я был готов уже сорваться на очередного идиота, который коснулся её плеча — я заполучил её. Я медленно, провожая взглядом последнего уходящего, двинулся к ней. Грубо, словно хотел вырвать её руку, дёрнул на себя, когда в пустом классе мы остались одни. Её испуганные глаза были направлены на меня, но она не проронила ни слова, после устремив смущённо взгляд в пол. Я не понимал, зачем это делаю. Не понимал, почему вдруг так неожиданно завёлся. Я неожиданно нежно (грубо) схватил её пальцами за подбородок, поднимая вверх. Она отвела взгляд в сторону, плотно сжав губы. Я был ей неприятен? Или она играла в какую-то игру со мной? Но она скулила, как жалкий щенок, когда я сдавливал её шею, буквально пригвождая к столу и вымещая всю свою ненависть (любовь) на её теле. Мне не хотелось останавливаться, даже когда у неё вдруг прошло оцепенение (или что это было до?); свободная её рука уперлась мне в плечо, а она бешено завертела головой — я боялся как бы она не свернула шею — из стороны в сторону и извивалась по поверхности. — Зачем… это? Что-то блеснуло в её глазах. Вероятно, это были слёзы. Но меня вдруг прошибло током. Она смотрела мне в глаза. В них отражался только я — выглядевший словно пациент психиатрической клиники. Но я не мог остановиться. Больше не мог. *** Спустя некоторое время я сотворил это с ней снова, но она больше не сопротивлялась. Она тащилась, как кошка по валерьянке; её размазывало, как под наркотой. А я плавился в её стонах и податливом теле. Она уже точно не походила на «девочку-отличницу» или тихоню, которой её все считают (до сих пор). О, нет, она отнюдь не была таковой, когда закатывала глаза от (желания) и скулила, жалобно прося больше, «ещё». В этот раз я не боялся оставить на ней следов больше, чем следовало бы. *** Иногда она оставалась у меня на всю ночь, потом это стало происходить чаще, и… это давящее, изничтожающее моё сердце чувство вернулось. У меня будто выжигали сердце; ломали грудную клетку в поисках чего-то, когда она была рядом. Её глаза — серо-голубые, но мёртвого голубого в них, всё же, было больше — смотрели теперь только на меня. И улыбалась она тоже только мне. Я знал, что это кончится только после смерти одного из нас. То, что мы делали разрушало нас (на самом деле, это я разрушал её).