кончики пальцев щекочет вечность

Два изможденных тела в оборванной, грязной одежде застыли под холодным шатром снега, ныряя в безвременье, на самой вершине небоскреба. Выше взлететь своими силами возможно, лишь отдав Богу душу. Мертвое небо распростерлось над нами грязной ветошью, предрождественское свечение города теплилось далеко внизу. Если смотреть с высоты сто семидесятого этажа, казалось, будто над городом сгустился туман, словно сигаретный дым над безумным рейвом. Где-то далеко, на призрачной земле, покрытой ледяным настом, дети пели рождественские песни, дома украшались разноцветными гирляндами, а в сердце теплилось ожидание чуда. Однако в данный момент я был выше мира сего, превосходил этих твердолобых скотин. Все самые крупные и мелкие события, происходившие внизу: сотни усталых работников в костюмах Санты, множество счастливых семейных ужинов, поздравления президента, сверкающие на тысячах экранов, десятки новогодних корпоративов, миллионы нежных поцелуев у нарядных елок — гнусный кривой балаган. О нет, я вовсе не печалюсь и не страшусь своей участи, ведь в данный момент одному из нас предстоит свергнуть Бога на небесах. Но это ли изначально было нашей главной целью, смыслом жизни? Отнюдь. Мы стояли лицом к лицу, я замер, судорожно сжав подол его потертого плаща, он же, небрежно приставив к виску дуло старого кольта. Его усталые глаза с черными кругами недосыпа широко распахнуты, грудь тяжело вздымается, губы решительно сжаты в тонкую линию, а растрепанные мазутного цвета локоны так резко контрастируют с серым небом. Если бы ветер, непрестанно шумящий в ушах, затих, можно было услышать вой полицейских сирен далеко у фундамента бетонного великана. Звезды, наверное, смеются над нами под своим облачным покрывалом: как нелепо выглядят две жизни, скатившиеся в абсурд. Я бесшумно кричу «остановись!», но его пальцы нажимают на спусковой крючок. «Фрэнки, остался один патрон. Сыграем в русскую рулетку?» Джерард всегда любил играть со Смертью. Запах опасности, осознание того, что он висит на краю пропасти, будоражили сознание лучше любого психотропного вещества. Он упивался дозами адреналина, несчастное дитя поколения пепси и амфетамина, всей душой не желавший растворяться в потребительском обществе. Таких, как он называют пятой колонной, в венах этих людей дрожит и пульсирует гексоген. Мое описание можно назвать гиперболизированно экспрессивным, но именно таким я видел своего бывшего напарника. Джерард часто повторял: «Мы были рождены для того, чтобы изменить мир, или сжечь его дотла». Но «мы» — некорректное местоимение, за ним скрывалось эгоистичное «я». И его слова были неоспоримой истиной. Именно осознание этого заставляло людей жертвовать собой, своими средствами, мечтами и целями в угоду Джерарду. Я тоже попал в ловушку, словно муха на тонкие нити паутины: чем сильнее вырывался, тем глубже затягивало. Возможно, причина крылась в его харизме: я своими глазами видел, как шлюхи падали в его объятия со слезами на глазах, отрекаясь от денег, секса и мужчин, желая исправиться. Однако он лишь презрительно отталкивал проститутку, переплетал наши холодные пальцы, и мы убегали от тошнотворного запаха марихуаны, блевоты и пива в головокружительную свежесть ночи. «Знаешь, Фрэнки, я часто представляю, как лежу на бархатной обивке гроба, утонув в покрывале из роз, анемонов и ландышей. Мое лицо спокойно и безмятежно, но твое перекошено гримасой скорби. В нагрудном кармане твоего пиджака белая лилия. На языке цветов она символизирует невинность. Она такая же белоснежно чистая, как новая жизнь, которую ты начнешь после моей смерти». «Я буду лежать рядом, с окровавленным лбом, потому что для меня нет жизни в мире без тебя». Он не гнушался моей отвратительной внешности, омерзительной дерзости, и откровенного слабоумия во многих важных аспектах. Он говорил, что я самый лучший на свете и, приобняв за торс, целовал шею в области сонной артерии, а я от неожиданности мог задеть локтем емкость с кислотой. Капли стучали по кафелю так же ритмично, как мое сердце, когда я закладывал пакетики с амфетамином в темных переулках между решеток сточной канавы или закапывал в парке. В душной, пропахшей кислотой и сернистым газом комнате, он мешал эфедрин, красный фосфор и йод, я же подготавливал соляную кислоту и бензин. Эфедрин продавался в таблетках, красный фосфор добывался нами из зажигательного покрытия спичечных коробков. Если добавить немного крахмала и других примесей, порошок побелеет, но желтоватый амфетамин высоко ценился у наших покупателей. «Полграмма можно продать за четырнадцать долларов. Грамм — двадцать шесть. Причем десять процентов мы сэкономим, так как сейчас ты, Фрэнки, сбегаешь за крахмалом. Тебе, наверное, кажется забавным, будто две полки стоят дороже грамма, но открою секрет: они покупают полграмма, надеясь, что когда пачка закончится, прекратится и их зависимость. Самообман преследует нас всю жизнь. Как парадоксально…» У Джерарда было много познаний в этой области: как синтезировать экстази из сафрола и MDP2P, как содержать «шишки», чтобы выросла качественная марихуана, как правильно окислять морфий ацетилхлоридом и сколько к смеси добавить аммиака, чтобы образовался осадок героина. Однако сам он никогда не испытывал полученный продукт и строго запрещал мне, но однажды я не сдержал любопытства и вдохнул горсть белого порошка. Тотчас же горло словно опалило пламенем, в глазах померкло, и я пролежал всю следующую ночь в горячечном бреду. Вспоминаю обрывками, как он вытирал мне пот со лба влажной тряпкой, как ругал меня, а затем целовал пальцы. Помню, как с немалым трудом пробормотал «Ты выбрал не тот путь, Джерард». «Нет, ты выбрал не того человека, Фрэнки. Я грязный, и это не та грязь, которую можно смыть с тела». Были и счастливые моменты, когда мы кружились в объятиях потной толпы, пьяные и обкуренные, и в такие мгновения существовали только друг для друга, весь мир принадлежал нам двоим. Мы упивались поцелуями, словно в первый и последний раз, тошнотворными морями вливали в себя алкоголь. А затем на нетвердых ногах плелись домой, в наш подвал, провонявший серой и покрытый копотью, падали на его узкую койку и занимались любовью до самого утра. Да, мы стали любовниками, пусть он ни разу ни сказал: «Я тебя люблю», а я так и не ответил: «Я тебя тоже». Все было понятно без слов. Люди так сильно ошибаются, воображая, будто все на свете можно наречь. А ранним утром мы лежали обнявшись, укутанные в предрассветную тишину. В такие мгновения мне казалось, будто мы хрустальны. Одно неосторожное движение, и наши больные тела не выдержат нагрузки. Две ошибки природы, два грешника, случайно встретивших друг друга в этом суетном мире. Нас так просто разбить и сломать: однажды полиция узнает о нарколаборатории, или за Джерардом явятся родственники погибших наркоманов. И тогда окажется, что мы вовсе не из хрусталя, а из омерзительного мяса. Станем корчиться в луже собственной крови, как две подыхающие псины. Какими словами описать подобное ощущение? Невозможно назвать то неповторимое чувство, когда вырываешься из цепких объятий ночи на мотоцикле, на хвосте полиция, щеки режет снег, а твой живот крепко сжимают две худые руки. Упивание ролью жертвы. На губах привкус железа, опасности и сигарет. А поцелуй со вкусом крови из разбитой губы, что может быть прекраснее? Как ещё наречь чувство, когда голова кружится от зашкаливающего адреналина, понимание того, что скоро дом окружит полиция, железным кулаком сдавливает легкие. Я пригвождаю Джерарда к стене, по самые гланды вставляю ему ствол отцовского кольта, снимаю с предохранителя и кладу пальцы на спусковой ключок. «Что же ты со мной сделал, Джерард, сукин ты сын?» Его лицо расслаблено и безмятежно, веки полуприкрыты. Взгляд будто твердит: «Стреляй же, скорее, все равно страдать придется тебе». Я не выдержал. Он провоцировал меня, знал, что я всегда капитулировал перед его обаянием. Как же низко я пал. Дно покрыто дерьмом и отходами, а я в них медленно тону в жилете из детонаторов. Мы остервенело целовались, пока под окнами не замигали полицейские сирены. Наспех собирали вещи, когда копы вломились в подъезд. Джерард включил бомбу с часовым механизмом в нашей крохотной лаборатории, намереваясь поджарить этих свиней к чертям. Зип пакеты от метамфетамина, промокашки с кислотой, граммовые весы, таблетки, трава — прошлая жизнь исчезнет в пожаре. Он что-то увлеченно говорил про наше будущее, про любовь и свободу, но в моей голове каруселью вертелись слова: «Кислород, азот, углерод и ингибиторы — вот основа для хорошей бомбы, приготовленной в кустарных условиях. Надеюсь, нам никогда не придется использовать ее». Однако всему на свете настанет конец. Время и пространство однажды перестанут существовать, даже, казалось, бесконечный кайф от кислоты встретит свой финал. А наш фитиль жизни постепенно и неизбежно догорает. «Люди вовсе не нуждаются в постоянном месте жительства, единственном партнере и подобных мирских благах. Нам нужны войны, наркотики и мафия, чтобы разгонять кровь по венам, или жизнь станет до ужаса нестерпима. Каждая война, даже самая локальная, несет в себе положительные черты, прогресс… А что такое „человек“? Лишь пушечное мясо истории. Смерть миллионов — один шаг к развитию. Поэтому ныне началась эра стагнации. Знаешь, почему в двадцать первом веке повысился уровень самоубийств? Потому что человек вкусил все блага застоя и стал более уязвимым к неприятностям. Ну, а ты закаляй себя, свой дух. Веди свою маленькую войну против огромного мира, знай, даже проиграв, ты останешься победителем». Дом вспыхнул ярким пламенем, когда мы добрались до автомагистрали. В воздухе завоняло паленым мясом и керосином. Взрывной волной нас отбросило в сторону, но я смягчил падение Джерарду, подставив свою руку. Любить — значит жертвовать своим телом и душой. Город мигом оглушил дружный вой сирен сигнализаций автомобилей. Мы запрыгнули в его «Кадиллак», который он предусмотрительно припарковал на заднем дворе соседнего дома. Он яростно вертел ключ зажигания и жал на педали газа, но двигатель заглох. Вот несчастье, искусительница Судьба предала своего любовника. «Я не хочу стать послушным рабом своей корпорации, прилежно целовать яйца начальству за небольшую премию и каждые четыре года бросать свой гребаный бюллетень в урну, будто это может что-то изменить. Не желаю быть привязанным к своему дому, копить деньги сначала на мебель, потом на гроб. И больше всего боюсь сдохнуть тихой смертью у семейного очага или среди маразматиков в доме престарелых. Являться частью современного мира отвратительно, человек был рожден из хаоса, так пусть хаос станет нашей смертью!» И теперь мир разрывает нас на части. Для создания взрывчатки нужен нитроглицерин и опилки, просторное помещение и интернет. Для синтеза любви требуются гормоны дофамина, серотонина и адреналина. Любовь можно синтезировать в любых условиях, для этого не обязательно владеть лабораторией и элементарными знаниями химии. Любовь не запрещена конституцией. Только наше взрывоопасное влечение так ненавидят служители закона. Совсем недавно полотно нашей жизни вышивалось надежной канителью, теперь же Мойры перешли на тончайший шелк. А ведь мы до этого не совершали подрывов, а творили доброе дело: помогали обреченным покинуть мир. Это как застрелить умирающее животное, жестоко, но одновременно милостиво. Выживает сильнейший. Мы попали в ловушку, весь дистрикт окружили алые и синие светила. В моих руках потрепанный годами кольт всего лишь с одним зарядом и полиэтиленовый пакет с нашими паспортами, пальцы Джерарда сжимают пряжку сумки: там восемь миллионов долларов наличными. Однако на этот раз деньги не имеют значения. Нас обессудят и обнулят, бросят в тюрьму и разорвут наши задницы. Потому что мы те, кто посмели кричать из грязи. Потому что мы были милостивыми к людям. « — Джерард, ты чудовище, моральный импотент! — в сердцах кричит его бывшая, приехавшая на прошлой неделе за своим шмотьем. Она отвратительно напомажена, ее волосы грязные, а вагина самая широкая в городе. Ненавижу эту суку. — Ты убиваешь за деньги невинных людей! Никто из них поначалу не хотел становиться наркоманом, твои дилеры их принудили! — А если я скажу, что мне плевать? Звук пощечины разорвал тишину». Мы в безмолвии едем на лифте. Оба расстроены и разочарованы: новую жизнь уже не начать. Щелкнули ножницы — чик-чик — оборвались шелковые нити. Взметнулся огонек зажигалки — сгорело полотно. Единственная радость — смотреть на моего мальчика, лучик солнца в обугленной промзоне. В какой-то момент Джерард шмыгает носом и невнятно бормочет: — Я правда жестокая тварь? — отчаяние, с которым была произнесена эта фраза вынудило мое сердце уйти в пятки. Куда же исчез тот самоуверенный Джерард Уэй, опора мироздания, надежда человечества? Во что мы превратились? Почему безысходность подтирает нами свою гребаную задницу? Я порывисто заключил его в объятия. Хрупкое, вновь показавшееся мне хрустальным тело, лихорадочно дрожало в моих руках. Мы дарили друг-другу тепло, потому что нас уже не грели перспективы. Дверцы лифта скользнули в стороны. Джерард взломал замок на крышу небоскреба с помощью баллончика фреона и куска ржавой сваи. Вышли на крышу, держась за руки. Его пальцы костлявые, а кожа сухая и бледная, будто у мертвеца. Небо линяло хлопьями снега. Затуманенный город превратился в пемзу. Визг машин царапал тишину. — Фрэнки, в твоем револьвере остался последний патрон. Поэтому только один из нас имеет право на смерть. Сыграем в русскую рулетку? — Я не вынесу твоей смерти. — Я знаю. Джерард прикладывает дуло к виску. Бесконечный вдох, режущий глотку. Пустой щелчок. Я чувствую холод металла у своего виска. Снова пусто. У нас три попытки. Джерард вновь сжимает бледными пальцами ледяную рукоятку, и в этот миг я осознаю: залп станет роковым. Хочу закричать «остановись», но впадаю в ступор. Слишком поздно. Выстрел. Меня словно пронзила слепая пулеметная очередь. Тонкие и бледные пальцы расслабились, губы дрогнули в агонической ухмылке, и Джерард исчез. Потому что его никогда не существовало. Был лишь я, бессердечная, безумная тварь, возомнившая, будто может любить. Жестокий я, продававший некачественные, скоро вызывающие привыкание наркотики подросткам и взорвавший нескольких полицейских в своем же доме. Одинокий я, искавший счастье в деньгах, наркотиках и шизофрении, развившейся от употребления кислоты. Разлагающийся я, с проеденными кариесом зубами, разрастающейся язвой на шее, прокуренными легкими, больной печенью и напрочь сожженной слизистой. Ничтожный, слепой и глупый, мои идеи и цели — фантом. Я был зеркальным отражением Джерарда, а в барабане еще оставался патрон, дуло щекотало мой висок. «Почувствуй это мгновение. Вечность щекочет кончики пальцев, пробирается дорожкой вен и бьет в самое сердце». Я небрежно выбросил сумку с восьми миллионами долларов за ограждение. Ветер разорвал молнию, а зеленые купюры веселым плясом полетели на тротуар. Ими вдыхали кокс, платили проституткам, их держали сотни дрожащих от ломки рук. Купюры мертвецов. Пусть на Рождество жалкие бюджетники получат свой подарок от Санты, а утром в Нью-Йорк Таймс появится статья «Денежный вихрь над 21 стрит». Затем я засунул ствол себе в глотку настолько, что начало тошнить. На языке кислый привкус стали. А Джерард существовал все это время, он ожидает меня на небесах, в психоделическом раю, самый красивый на свете, идеальный. Самый любимый. Он приготовит мне горячий шоколад и нежным поцелуем растопит мое сердце. И да, я уверен, что мир взорвется после моей смерти. А еще я верю… В пустоту. Сильная вибрационная волна вместе со вспышкой боли пронзила мою голову насквозь. Вновь с улыбкой встречаю темноту. Теперь уже навсегда.