Forgive me Father for I have sinned

Кастиэль Новак всегда был доволен своей жизнью и своим выбором. Его родители были набожны, и Кастиэль с самого раннего детства знал почти половину нового завета по памяти. Он придерживался тех же обычаев и традиций, что и вся его семья: ходил в церковь каждое воскресенье, соблюдал посты, ограничивал себя в утехах и молился перед сном и каждый раз перед едой. Но его вера была много сильнее веры его родителей. Все свои поступки, все свои слова он посвящал Всевышнему, который занимал центральное место в его сердце. Именно поэтому единственным логическим выходом для себя он видел лишь сан священника. Кастиэль грезил этим с шестнадцати лет и с нетерпением ждал окончания школы, в которой часто подвергался травле сверстников за свои убеждения. Стоит сказать, что (уже по традиции) было одно «но», стоявшее между темноволосым парнем и его мечтой: еще с четырнадцати лет Кастиэль начал замечать, что, в то время как все мальчишки вокруг него вовсю приударяли за девчонками, его внимание привлекали эти самые парни. Ему нравились прямые линии мужского тела куда больше, нежели плавные изгибы женской фигуры. Парень понимал, как грешно его вожделение и каждый раз вспоминал Содом и Гоморру, когда в его юношеской голове вспыхивали неприличные изображения содомского характера. С тех самых пор Кастиэль начал молиться в два раза чаще и с большим пристрастием, стал усерднее ограничивать себя в своих нуждах, питаясь одним черствым хлебом и водой, и начал еженедельно исповедоваться местному приходскому священнику Габриэлю. Мужчина был настолько чист духом,а его вера настолько вдохновляла Кастиэля, что он нашел в себе силы идти к своей мечте, несмотря на свой маленький изъян. Если он будет верно служить Отцу, тот простит ему это. Его старший брат, Бальтазар - полная противоположность Кастиэля и человек, совершенно не разделяющий восторга всей семьи от этой, по его словам, божественной чепухи - всеми силами пытался убедить своего младшего брата не портить себе жизнь и не соваться в монастырь. -Только подумай, от чего ты отказываешься: девчонки, выпивка, вечеринки, работа, семья, в конце концов! Неужели тебе больше по душе провести всю свою жизнь в заточении пропитанного можжевельником храма, нежели в компании друзей и любимой женщины, или, как вариант, мужчины, если тебя не устраивают цыпочки. В тот момент Кастиэля сильно ранили слова брата, который был единственным человеком, знавшим маленький секрет будущего священника. Но синеглазый парень не подал виду и ответил: -Храмы пропитаны лампадным маслом. Бальтазар тяжело вздохнул, зарываясь лицом в руки и понимая, что ему не переубедить своего младшего братца. Таким образом, сразу по окончании школы Кастиэль поспешил вступить в духовную семинарию и, успешно ее окончив, переехал в Топику, штат Канзас, где как раз нуждались в еще одном священнике. Его приняли более чем радушно: прихожане восхищались тем, что такой молодой человек – темноволосому парню на тот момент было лишь двадцать четыре года – обладает сильной верой, способной заставить его уйти в священники. Кастиэль любил это место и провел там безоблачных пять лет, пока судьба не перебросила его в соседний Лоуренс. И за сменой города последовали и другие изменения, причиной которых стал обычный восемнадцатилетний парень с непростым, даже бунтарским характером. Дин Винчестер был старшим сыном в семье Винчестеров. Его мать, Мэри, была, как и Кастиэль, выращена в любви к Господу, которую она пыталась привить обоим своим сыновьям. Младший, Сэм, послушно следовал за матерью, постепенно пропитываясь той верой, которую она носила в сердце. Но вот с Дином было сложнее. Он был больше похож на своего отца, Джона - автомеханика, для которого смыслом жизни были машины, старый рок и его семья; в его душе уж никак не было места для библейских законов и заповедей. Но вместе с тем, он все-таки уважал свою жену и поэтому мирился с ее воскресными походами в церковь и вечерними молитвами. Старший же из братьев не делал даже этого. Нет, он ходил в церковь вслед за матерью, но не проявлял ни малейшего уважения: всю службу с его лица не сходила самодовольная ухмылка, а иногда он еще и громко чавкал жвачкой. Кастиэль должен был быть возмущен таким нахальством, но он не мог сердиться на этого парня. Не тогда, когда у того были самые пронзительные зеленые глаза, которые мужчина когда-либо видел, и самые манящие губы, которые светловолосый парень то и дело облизывал. Каждое воскресенье, каждая служба, были для молодого священника настоящей пыткой. Одно время он читал проповеди своим нарочито низким голосом, вводя всех присутствующих в благоговение, но стоило ему посмотреть на Дина, как вся его уверенность тут же пропадала, и приходилось делать вид, что он прочищает горло, чтобы никто не услышал, как дрогнул его голос. Каждая воскресная служба оканчивалась для Кастиэля одинаково – в черных брюках, скрытых под робой священника, распалялись теснота и жар, а дышать становилось тяжелее. И каждый воскресный вечер отец Новак проводил в еще более страстных молитвах, пытаясь замолить этот грех. И пока каждый раз священник видел лишь, как светловолосый парень облизывал свои сухие и слегка потрескавшиеся губы или шумно вздыхал от скуки - при этом его веки тяжело опускались на глаза, будто он находился в состоянии высшего блаженства. Но в одно воскресенье все изменилось: их взгляды наконец-то встретились через весь огромный зал для служения. Дин посмотрел на священника с горящим в зеленых глазах пламенем и умышлено медленно облизал губы – сначала верхнюю, а затем, еще более медленно, нижнюю, чуть прикусывая ее в конце. Кастиэль понял, что все это время мальчик знал, что за ним наблюдают, и делал все нарочно, чтобы испытать священника. И это еще больше возбуждало Кастиэля. Так продолжалось несколько недель - несколько долгих, мучительных недель - на протяжении которых поведение мальчика становилось все более откровенным, а сны отца Новака то и дело посещали зеленые глаза и эти сухие губы, которые шептали имя Кастиэля, моля его о том, чего священник не мог дать. Своего апогея ситуация достигла спустя три месяца с момента, как Дин начал играть в открытую. В тот день старший Винчестер выбрал такое место, чтобы священник непременно его заметил. И когда Кастиэль попросил всех встать, чтобы произнести заключительную молитву, зеленоглазый парень недвусмысленно подмигнул мужчине, привлекая его внимание. Убедившись, что заполучил его, мальчик провел рукой по своему животу вниз, сжимая ладонью заметную выпуклость в темных джинсах. Кастиэль тяжело сглотнул, ощущая, как в его собственных брюках становится гораздо меньше места, а из легких вышибает воздух. Они смотрели друг на друга еще пару секунд, а потом были вынуждены резко прервать контакт, когда прихожане окончили возносить молитву Богу и подняли свои глаза с пола. Темноволосый мужчина еле дождался окончания службы и был рад, когда ему представилась возможность уйти выслушивать исповедования. Он надеялся, что за чужими бедами сможет отвлечься от своих собственных. И это сработало: когда уже третий прихожанин сел в кабинку, от стояка Кастиэля не осталось и следа, а его сердце снова щемило в сочувствии. Последняя, как казалось священнику, женщина покинула кабинку, и святой отец подобрал полы своей робы, чтобы уйти следом. Но высшие силы сегодня были явно не на его стороне. Дверь с другой стороны снова скрипнула, и спустя пару секунд раздался тяжелый, искаженный желанием голос. -Простите меня святой отец, я согрешил. Кастиэль хотел просто выйти, но его пронзило чувство вины: а что, если этому парню действительно нужна помощь? Как он, слуга Господень, может отвернуться от нуждающегося? Он вынудил себя остаться, но пообещал, что если проблема Дина окажется такой, как он думал, то он уйдет, не раздумывая. -Облегчи душу, дитя мое, – голос предательски дрожал, выдавая волнение синеглазого мужчины. -Я вот уже четыре месяца предаюсь греховным утехам, представляя при этом мужчину, – с каждым словом тембр мальчика становился все ниже и ниже, что вернуло Кастиэлю прежний дискомфорт в штанах. -Хорошо, что ты сам понимаешь, что это грех. Верь в свое выздоровление, больше молись, и спасение Господнее снизойдет тебе. -Я пытался, святой отец, но как только я начинаю молиться, перед глазами возникает образ этого мужчины, так как он связан с Богом. Священник, если быть точнее, – последнее предложение было сказано с явной улыбкой на лице. Кастиэль мог ясно видеть в уме, как уголки губ Дина изогнулись в слегка издевательской усмешке: этот парень прекрасно знал, что он творил своими словами с темноволосым священником. -Ты должен понимать, что ничего не дается легко. Сначала будет трудно, но если вера твоя сильна – ты поборешь любые проблемы. За ширмой, которая была единственной преградой между беседовавшими, послышался протяжный стон. Член мужчины дернулся, и Кастиэлю пришлось закусить губу, чтобы не простонать самому. -Я устал бороться с этим. Может, есть какой-то другой способ избавиться от греха? Может, лучше ему предаться? Живот священника сжался в один большой узел, а в паху сладко заныло. Еще немного, и он не сможет отказать этому мальчику. -Это все вопрос времени. Твоя вера еще не окрепла, и ее нужно лелеять, чтобы в будущем она сослужила тебе хорошую службу. Дин снова тихо промычал перед тем, как ответить. -Не окажете мне помощь в этом, святой отец? А то в одиночку мне не справиться. И Кастиэль уловил едва ощутимый сбой в дыхании парня, которое стало неравномерным и слишком громким. И также мужчина смог различить звук расстегивающейся ширинки. -Дин? – священник не признал собственного голоса: он был слишком низким, и в нем отчетливо слышалось обуревавшее его желание. В ответ не последовало ничего, кроме очередного стона и звука, будто кожа трется о кожу. Кастиэль прекрасно понимал, чем именно был вызван этот звук, и в нем боролось два желания: первое - правильное и рациональное, состоящее в том, чтобы вышвырнуть Винчестера; и второе, греховное, – отодвинуть ширму, притянуть к себе мальчика и позволить себе то, о чем он так давно грезил. Темноволосый мужчина заерзал на месте, от чего его член еще сильнее потерся о ткань трусов. И в этот самый момент второе желание в нем выиграло. Священник резким движением руки отдернул ширму, так долго мешавшую ему в полной мере насладиться сидевшим за ней парнем. -Наконец-то, я чуть не кончил, - Дин хищно улыбнулся, убирая руку от своего налитого кровью полового органа, тяжело лежавшего на его плоском животе. Винчестер встал, проворно развернулся в большом пространстве и сел в ногах Кастиэля, приподнимая черную робу и проводя раскрытой ладонью по каменному стояку в брюках мужчины, извлекая изо рта того тихое шипение. -Дин…- слетело с губ священника, и он накрыл своей рукой блуждающую руку Винчестера, вжимая ее сильнее в свой пах. Светловолосый мальчик закусил губу и продолжил слегка грубо массировать член мужчины, о котором он мечтал с самого его появления у них в приходе. Кастиэль легонько приподнимал бедра навстречу желанному прикосновению, и очень скоро ему захотелось большего. Захотелось почувствовать прикосновение кожи к коже, без всяких препятствий. Он поднял мальчика и встал сам, расстегивая свои брюки и стаскивая их вниз. Дин последовал примеру, но все же стащил джинсы полностью. Синеглазый мужчина сел обратно на узкую скамейку, хлопая себя по голому бедру. Винчестер понял намек и уселся верхом так, что оба их возбужденных и сочащихся смазкой члена оказались прижатыми между их животами. Винчестер провел руками по щеке священника, а затем сделал то, о чем всегда мечтал: вытащил эту белую накрахмаленную полоску из воротника мужчины. Кастиэль осторожно пошевелил ногами, чуть приподнимая мальчика и вызывая приятное скольжение их набухших органов друг о дружку. Дин застонал, а мужчина приложил к его губам палец, приказывая быть как можно тише. Несмотря на то, что все прихожане разошлись по домам, их все равно мог застукать какой-то другой священник. И от этой мысли движения двух мужчин стали еще отчаяннее. Кастиэль очень скоро обхватил оба члена своей бледной ладонью и начал - сначала медленно, но с каждым разом лишь ускоряя темп - водить вверх-вниз, используя выделяющуюся из головок жидкость как лубрикант. Светловолосый мальчик вцепился одной рукой в плечо священника, толкаясь в его кулак, а вторую поднес ко рту. К этому самому рту, который неизменно привлекал внимание Кастиэля на каждой службе. Святой отец наблюдал, как розовые пухлые губы приоткрылись, впуская два широких в костяшках пальца внутрь, и потом туго сомкнулись вокруг них. Винчестер принялся посасывать свои пальцы, обильно покрывая их слюной, а мужчина не мог отвести глаз от этого крайне неприличного зрелища и лишь еще больше ускорил движения своей руки, выворачивая запястье. Дин довольно простонал, почувствовав, как шершавый палец очерчивает головку его члена, и вынул пальцы, звучно причмокивая. Если Кастиэль думал, что облизывание пальцев было самой возбуждающей частью их совокупления, то теперь видел, что сильно ошибался. Мальчик завел руку назад, нащупывая что-то внизу спины. Глаза священника округлились, а рука на время прекратила свои движения. Но Дин, казалось, этого даже не заметил - так занят он был проталкиванием сначала одного, а затем и двух пальцев внутрь себя. Парень закрыл глаза, сгибая и разгибая пальцы, пытаясь нащупать ту самую точку, которая принесет ему небывалое удовольствие. Спустя пару секунд ему это удалось, и он принялся с еще большим усердием насаживаться на собственные пальцы, развратно закусывая губы. Кастиэль смотрел на это и ощутил, как дергается в руке его член, как быстро пульсировала венка, проходящая от основания ствола до головки. Священнику жизненно необходимо было заменить пальцы мальчика своей более выдающейся частью тела. Синеглазый мужчина резко схватил парня за запястье, убирая его пальцы из его отверстия. Дин простонал от потери, но очень скоро почувствовал, как Кастиэль чуть приподнял его, и теперь уже твердая головка раздвигала тугое кольцо мышц. Светловолосый парень нетерпеливо заерзал, пытаясь почувствовать член мужчины в себе так глубоко, как только мог. И вот, через несколько секунд, они оба испустили дыхание, которое задерживали, когда священник вошел в мальчика до самого основания. Когда они наконец-то начали двигаться, их движения были неуверенными и несинхронизированными, но очень скоро они научились чувствовать друг друга и получать удовольствие. Бедра Кастиэля толкались на встречу Диновым, и с каждым толчком священник задевал простату своего партнера, заставляя того выгибать спину и только сильнее впиваться зубами в нижнюю губу. Их руки блуждали друг по другу, по спинам, по рукам и, наконец, по лицу. Дин провел большими пальцами под восхитительно синими глазами священника, в которые он смотрел каждое воскресенье и не мог не чувствовать дрожь, пробегавшую по спине. Кастиэль тоже поднял глаза на мальчика, и они долгое время сохраняли этот зрительный контакт. Но это стало невозможным, когда сил терпеть у Дина больше не осталось и он, обхватив свой слишком отяжелевший член и проехавшись ладонью по нему несколько раз, кончил себе в руку. Вид этого вкупе с сокращением ануса Винчестера вокруг его собственного возбужденного до предела ствола и стало последней каплей для мужчины: он излился внутрь светловолосого парня, откидываясь назад. Дин приложил голову к груди мужчины, и они несколько минут просто переводили дыхание, неспособные ни на какие слова. Но осознание произошедшего нашло на них слишком скоро, и Кастиэль испуганно дернулся, сбрасывая с себя мальчика и принимаясь натягивать обратно штаны и поправлять робу. Винчестер тоже не терял времени и также быстро оделся. Священник и зеленоглазый парень переглянулись последний раз, и Дин поспешил покинуть кабинку для исповедей, улыбаясь самому себе: это была единственная и, вероятно, лучшая исповедь в его жизни. Подождав минут пять, Кастиэль поднял с пола свой воротник, запихнул его на место и тоже вышел. В отличие от Винчестера, его собственные мысли не были такими радужными: он думал лишь о том, как много ему придется молиться, чтобы искупить это грехопадение.