Точно по расписанию

Что мы здесь делаем, вот о чем мы должны себя спросить. Нам повезло, что мы знаем. Да, во всем этом ужасном хаосе ясно одно: мы ждем, когда придет Годо. (С.Беккет «В ожидании Годо»)

10-00 Есть такой маггловский фильм «Точно по расписанию». (Кажется, и книга есть… Не суть!) Два поезда движутся параллельно друг другу. Свидетель видит в окно вагона, как в поезде, идущем рядом, происходит убийство. Бойкая старушка раскрывает дело, исключительно благодаря тому факту, что в Старой Доброй Англии поезда всегда ходят точно по расписанию. Ровно через час от платформы девять и три четверти отойдет Хогвартс-экспресс. Иногда я думаю: если и существует в нашем дурацком мире нечто незыблемое, так это он. Поезд, который уже больше сотни лет увозит юных волшебников в Школу Чародейства и Волшебства именно в этот день и час и именно с этой платформы. Даже в годы последней магической войны Хогвартс-экспресс отходил точно по расписанию. Война – войной, а школа – школой, не так ли? Ровно в одиннадцать часов. А еще… Вот уже девятнадцать лет на нем отбывает в свой Неверлэнд Мальчик-который-однажды-вырос. Мордред его разберет, что за дурацкая блажь: каждый год, первого сентября, отправляться к месту работы на школьном поезде, а не через камин в кабинете директора, как это делает большинство преподавателей. Да и аппарацию, вроде, никто не отменял… Но ему зачем-то нужен этот поезд, эти обтрепанные переполненные купе, эта тележка со сладостями, дребезжащая по коридору. Этот шум, гам, суета, царящие вокруг. О чем думает он, мой бывший враг, сидя в уголке самого обычного вагона, под завязку наполненного возвращающимися с каникул подростками? Почему-то я представляю, что он сразу же закрывает глаза, как будто дремлет, дабы избежать ненужных разговоров. Он никогда не пользуется священным правом любого преподавателя: ехать в отдельном комфортабельном купе — и не потому, что ему жалко денег на более дорогой билет. Просто ему это действительно не важно. О чем думает он, закрывая глаза под стук колес? Иногда мне кажется, что я знаю. А еще временами мне кажется, что я могу видеть его сны. Если ты тридцать четыре года с завидным упорством следишь за кем-то так пристально, то, в конце концов, чуть-чуть становишься им. Мерлин! А ведь и правда: мы знакомы уже тридцать четыре года… Так долго не живут! (Ухмыляюсь «в усы»). Нет, разумеется, никаких усов на самом деле нет – одна сплошная метафора! Не так уж низко я пал в своем стремлении остаться незамеченным. Хватит с меня и Оборотного зелья. Что сказать? Вот уже девятнадцать лет первого сентября я прихожу на платформу девять и три четверти, чтобы просто посмотреть издалека, как он идет по перрону. Простая черная мантия (или маггловский черный плащ – по обстоятельствам). Летящая, несмотря на возраст, — (кто бы сомневался!) – походка. Появившаяся в последние годы привычка слегка сутулиться при ходьбе. Короткая полувоенная стрижка, в которой местами сверкают серебряные нити. (Устав бороться с непокорной шевелюрой, герой радикально поменял прическу). Небольшой потертый чемодан. Ах, да! – Очки. Столько лет – и все еще эти дурацкие круглые очки. Иногда мне хочется сказать ему – от души: «Кончай страдать фигней! Сделай уже себе лазерную корректировку зрения!». И я даже знаю, что он мне на это ответит: «Мне так привычно». И ухмыльнется – уголком рта. С годами он все больше и больше становится похож на одного нашего общего знакомого. Вот бы Северус повеселился, если бы узнал! Впрочем, может, он и знает. И веселится. Посмертие – штука сложная. Каждый год, начиная с сентября 2006-го, профессор Зельеварения, преподаватель Школы Чародейства и Волшебства Хогвартс — Гарри Джеймс Поттер проходит по платформе девять и три четверти, отвечая на приветствия учеников, пожимая руки их родителям, улыбаясь кому-то в толпе – и садится в поезд. И я совершенно свободен – до следующего первого сентября. 10-05 Если бы ненависть можно было разлить по фиалам и закупорить лет этак на… -дцать, а потом продавать знатокам и ценителям, то наша с Поттером ненависть, собранная в период с девяносто первого по девяносто восьмой годы, сегодня могла бы уйти по совершенно баснословной цене. То, что мы с Поттером явились на этот свет, чтобы ненавидеть друг друга, стало ясно в самом начале первого курса. К концу первого курса эта новость перестала быть новостью для всех окружающих (включая хогвартских привидений и полтергейста Пивза). К концу второго курса она успела до смерти надоесть всем: от директора Дамблдора до завхоза Филча и его кошки. К шестому курсу об этом знал даже Темный Лорд. И только мы с Поттером каждый учебный год наивно и радостно открывали для себя заново сияющую науку ненависти. Ненависти, прекрасной, как лунное серебро. Иногда, в особенно черные минуты жизни, меня посещает крамольная мысль: какая жалость, что тогда, на Астрономической башне, крестный все-таки убил Дамблдора! Потому что… Потому что я бы с удовольствием сделал это сам. Не тогда. Сейчас. Не по заказу безносого чудовища – по зову души. Потому что свою главную миссию профессор Дамблдор провалил с треском. Потому что главная миссия его жизни заключалась вовсе не в том, чтобы победить Тома Реддла. Главная миссия любого мало-мальски стоящего учителя – учить. А нас учили из рук вон плохо. Несмотря на вечные разговоры о любви и лимонные дольки, нас не учили любить. Нас учили ненавидеть. Откуда бы мы с Поттером узнали тогда, на первом курсе, что ненавидим друг друга? – Гриффиндор и Слизерин, а как же! – Традиция. Под вашим чутким руководством, профессор? И Мерлин бы с ним, с подбором учителей! …Вот только, я часто думаю сейчас: почему во дни всеобщего смятения и хаоса Историю магии отдали профессору Бинсу? — Чтобы мы проспали собственное прошлое и не смогли сделать никаких выводов? Чтобы мы так же тупо затем проспали и настоящее? И будущее? Зачем вам нужны были дети, не знающие своих истоков, профессор? А ЗОТС? Весь этот цирк с преподавателями, якобы связанный с неким таинственным проклятием?.. Только вот каким надо быть дерьмом – (простите, профессор!) – чтобы в годы возрождения Темного Лорда взять в преподаватели Защиты От Темных Сил – Златопуста Локонса? На идиота вы не были похожи, профессор! Тогда на кого?.. И главное – маггловедение. Я помню почти всех, кто вел у нас хоть самый короткий курс за время учебы в Хогвартсе. Но я не помню, кто вел маггловедение. И ни один из тех, с кем я рисковал обсуждать «славные школьные денечки», тоже не мог вспомнить. Подозреваю, что с этим вопросом – к Грейнджер. Только я ведь не самоубийца, чтобы вот так запросто – к Грейнджер. Старые девы злопамятны и мстительны. А я до сих пор помню летящий в нос кулак. Так что обойдемся без заместителя Министра магии… Только вот ведь засада: в расписании у нас маггловедение точно стояло. Я помню. (Факультативом. По выбору). По выбору, Мордред их дери! И это в то время, когда весь магический мир свихнулся на вопросах чистоты крови… Кто-то из нас (и я в том числе) магглов ненавидел. (В основном, заочно, ибо сталкиваться всерьез не приходилось. Не то, что с Поттером!) Кто-то их любил и защищал, тот же Поттер. (Тоже заочно, полагаю. Потому как за что ему было любить их на самом деле, при этаком детстве?) Почему никому в голову не пришло заставить нас тогда читать маггловские книжки?! Под угрозой отчисления. Под угрозой перевода на другой факультет. («Или вы читаете Шекспира, мистер Малфой, или шагом марш на Гриффиндор!») Настоящий учитель, если он учитель, должен по-настоящему любить две вещи: свой предмет и своих учеников. И дело тут не в лимонных дольках. Только идиот учится на своих ошибках, умный человек учится на чужих. Тысячи лет магглы писали книги. Ту литературу, что принято называть художественной. И вот там есть все: любовь, ненависть, жизнь, смерть, роковые ошибки и правильные решения, и чужие жизни, проживаемые, как свои… Далекие острова, на которых мы никогда не побываем. Слова, которых мы никогда не скажем. Я помню, как, читая на ночь Скорпиусу Киплинга, напоролся (буквально напоролся, как на Непростительное в Лютном переулке) на фразу: «Мы с тобой одной крови, ты и я!» Мне в тот день как раз стукнуло тридцать лет. (Собственно, на этот юбилей я себе и подарил «Книгу джунглей»). А я сидел, как дебил, и глотал слезы, стараясь загнать их обратно под веки (ничего не получалось). И выталкивал сквозь стиснутые до хруста зубы: «Мы – с тобой – одной – крови…» Насколько проще была бы жизнь, если бы я мог подойти к Поттеру тогда, в Хогвартсе, и просто сказать: «Мы с тобой одной крови, Поттер: ты и я». Потому что мы с ним и в самом деле были одной крови: по нашим венам текла сияющая лава ненависти – одна на двоих. Как жаль, что вы уже умерли, профессор Дамблдор! Когда я думаю о вас, очнувшись от очередного ночного кошмара, под веками снова вспыхивает этот слепой огонь ненависти. Чистой, беспримесной, обжигающе-холодной ненависти. Цвета Авады Кедавры. И Поттер здесь, в общем-то, ни при чем, не так ли, профессор? Так же, как и Снейп. 10-10 Зябко передергиваю плечами, ощущая всю пижонскую легковесность модной маггловской куртки. Денек сегодня очень сильно так себе, несмотря на то, что только-только первый день осени… Да и лето было неожиданно слякотным и серым. Как и сегодняшний день. Нет, конечно, дождь над платформой девять и три четверти – явление абсолютно недопустимое. (Зря что ли при вокзале содержится специальный маг-погодник — как раз для таких случаев!) Только вот теплее от этого не становится. И солнечнее тоже. Да и ненависть, пусть и слегка застарелая, ни капли не греет. Как и слегка застарелая любовь. Правда, Малфой? «Любовь – влечение, род недуга…» Тебе ли не знать? Болезнь, которая острым приступом накрыла меня на пятом году учебы в Хогвартсе, чтобы в следующие десятилетия плавно превратиться в хронический неизлечимый недуг. Наверное, все люди на свете, даже самые великие маги — (и ты, Мерлин? Правда?) – оказавшись в подобной ситуации начинают судорожно искать ту самую пресловутую «точку невозврата», после которой жизнь неостановимо начинает лететь под откос со скоростью взбесившегося паровоза. У меня было много времени, чтобы понять, проверить, оценить масштабы ущерба. И даже назвать все это правильным словом. (Мы, медики, вообще — люди, не склонные к самообману. Только это понимание приходит не сразу). А сначала… Сначала я чуть не сошел с ума. (Или все-таки сошел… Тронулся. Рехнулся. Слетел с катушек. Спятил). Я даже одно время всерьез носился с мыслью, что это меня кто-то так затейливо проклял. К мадам Помфри таскался за зельями от сглаза. – Придурок! Там мне популярно объяснили, что нет никакого проклятья, а есть сугубо банальное буйство подростковых гормонов. «Заведите себе подружку, мистер Малфой!» — с медицинской прямолинейностью заявила наша штатная колдомедик. (И даже не покраснела, старая грымза!) «Подружку!» Хорошо еще, что я не стал вдаваться в подробности, чей именно образ не дает мне спокойно спать по ночам… Позже, перечитав уйму всяческой литературы «на заданную тему», я в подробностях узнал о влечении к «широким плечам», «подтянутым задницам», «вздыбленным членам» (даже и такие перлы встречались!). А меня переклинило на мочке уха… Во время очередного матча Слизерин – Гриффиндор я выискивал в воздухе золотой отблеск снитча и – совершенно случайно – скользнул взглядом по своему извечному сопернику. Он завис на метле чуть впереди меня и почти на той же высоте. Великий Гарри Поттер, Мальчик-который-уже-всех-достал. Внимание его было приковано к кольцам Гриффиндора, где героически валял дурака рыжий Уизел. И розовая мочка поттеровского уха трогательно просвечивала на солнце… Я вообще до этой минуты не подозревал, что знаю слова вроде «трогательно». И мочки чужих ушей меня тоже прежде совершенно не волновали. А тут… Я вдруг отчетливо представил, как кладу руки на плечи своему врагу и тихо-тихо касаюсь губами этой самой мочки уха, напрочь забыв дышать. (И последнее, что слышу в своей дурацкой жизни, это: «Авада Кедавра!», летящее мне в лоб, м-да… Реализм!) Тот матч мы проиграли. А дальше были сны… Снам, в общем-то, было плевать с Астрономической башни на этот самый реализм, цинизм, кретинизм – и прочие «измы». Они просто были. И в этих снах я имел полное право обнимать ненавистного Гарри Поттера, прихватывать зубами нежную мочку уха, затем легко зализывать укус, перемежая движения языка поцелуями, невесомыми, как касание кончика пера. Иногда удавалось досмотреть до того момента, когда мои губы начинали неторопливо скользить от мочки уха к линии скулы и ниже, к подбородку, а оттуда – к шее с выступом неловкого мальчишеского кадыка, к острой линии выпирающих ключиц… Ни разу мои фантазии не завели меня дальше расстегнутого ворота белой поношенной рубашки. (Как будто Поттер когда-нибудь носил белые рубашки…) Не потому, что я боялся грязными мыслями осквернить предмет своей Возвышенной Страсти, вовсе нет! Просто мне вполне хватало сна о поттеровском ухе, чтобы проснуться от вполне узнаваемых ощущений чего-то липкого в пижамных штанах и привычно метнуться под душ. В те дни, когда мне снились эти сны, я чувствовал себя последним извращенцем. Позднее, перечитав мерлинову гору «специальной литературы», я почувствовал себя еще большим извращенцем. Еще бы! К услугам нормальных извращенцев были накачанные плечи, упругие задницы, гигантские члены. А у меня? – Только хренова мочка поттеровского уха, просвечивающая на солнце. И слова, что в самых тайных, самых запретных своих снах я почти неслышно выдыхал в это самое ухо. Слова, которых я ни за что не вспомнил бы при свете дня. Никогда еще я не ненавидел Поттера сильнее, чем в этот год. Хвала Мерлину за старую жабу Долорес Амбридж и ее Инспекционную дружину! В тот год моими стараниями баллы осыпались с Гриффиндора, как осенние листья с Дракучей Ивы. Поттеру было плевать. Поттер создавал АД. А потом был Отдел Тайн, и мой привычный мир рухнул. Дамблдор вернулся в Хогвартс. Отец сел в Азкабан. Мама бледной тенью бродила по залам Малфой-мэнора. Темный Лорд негодовал и винил во всем Малфоев. А я винил во всем Поттера. И ненависть выжигала мне грудь, как раскаленный уголь. Казалось, если выдохнуть ее в лицо Поттеру, он превратится в кучку пепла, чтобы уже никогда не воскреснуть, подобно проклятому фениксу. Впрочем, все хорошее когда-нибудь кончается. В тот момент, когда на мое предплечье легла метка Темного Лорда, я отчетливо понял, что мои чувства к Поттеру называются совсем не так. Но было поздно. Поздно. Поздно. 10-15 Привычно смотрю на часы. Хорошее маггловское изобретение: никаких выходящих из строя батареек, никакой сходящей с ума электроники. Честная механика. Очень выручает во время операций. Там время обычно идет на секунды. Время мчится, сломя голову, время настигает и убегает, время рвется, как стрела, за горизонт, унося с собой кусочек жизни – и хорошо, если только твоей жизни. А здесь, на вокзале, в ожидании неизвестно чего (хотя и известно — кого), проклятое время тянется медленно, как маггловский грипп. Я всегда почему-то исхитряюсь вспомнить кучу ненужного барахла, сто раз пожалеть о том, что пришел, проклясть себя и Поттера сорока восьмью (иногда больше) страшными проклятиями, познать сакральный смысл бытия — и тут же забыть о нем, увидев на перроне знакомую фигуру. Поттер никогда не приходит в одно и то же время. Иногда он появляется очень сильно заранее. (А то с чего бы я торчал здесь, как памятник самому себе, начиная аж с десяти часов?) Иногда – смертельно опаздывает: как вихрь проносится по платформе за две минуты до отправления, чтобы вспрыгнуть на последнюю подножку уходящего поезда. (И расстегнутый черный маггловский плащ за спиной – точно крылья…) В остальное время – как придется. А я стою, подпираю плечом вокзальную стену и просто смотрю, не предпринимая попыток подойти и заговорить. Да и затруднительно было бы сделать это посреди суетливой привокзальной толпы. Так и представляю веселенький диалог: — Что ты тут забыл, Малфой? — Да так, провожаю одного знакомого… — Кого ты можешь провожать, Малфой? — Тебя… Поэтому «оборотка» – наше все. Каждый раз – новая, неприметная личина. Желательно, никак не связанная с моим настоящим обликом. Стало быть, никаких блондинов. Никаких светлых глаз. Никаких Малфоев даже на уровне ассоциаций. И Поттера провожают упругие толстячки, мрачные бородачи, лучезарные рыжики, смахивающие на дальних родственников Уизли. Был даже один роскошный мулат, по которому – (я целый год гордился!) – Поттер дважды скользнул заинтересованным взглядом. Только те семь лет, когда Скорпиус учился в Хогвартсе, на вокзал приходил Драко Малфой собственной персоной. И ни одна гриффиндорская дворняжка не могла задать ему дурацкий вопрос, что он тут делает. Потому как дети – это святое. Да Поттер и сам в эти годы провожал в Хогвартс своих сыновей (ничего, что потом счастливый отец тоже садился в поезд). Зато можно было на законных основаниях кивнуть ему издалека, посмотреть пристально, привычно изогнув бровь. И даже сказать небрежно, проходя мимо: — Привет, Потти! И услышать в ответ совершенно беззлобное, обращенное только ко мне: — И тебе не чихать, Малфой! Это были обалденно счастливые семь лет, когда мой сын ходил в школу. И ничего, что уже начиная с третьего курса, он стал гундеть, что родители провожают на вокзал только первоклашек, а он уже вполне может справиться самостоятельно. Что над ним ржет весь Слизерин (это уже на четвертом). Что только последних лохов на пятом курсе пасут на вокзале предки. Истерики и скандалы на шестом. (Можно, я не буду это вспоминать?) И только на седьмом, наконец, повзрослевшее чадо окончательно смирилось с коронной фразой отца: «Во все остальные дни в году — как хочешь. Но первого сентября отец провожает сына в школу. Это традиция. А традиции для Малфоев священны». Я, как последний негодяй и мерзавец, прикрывал священным именем родительского долга свои нездоровые наклонности – и при этом был безобразно, невозможно, блаженно счастлив! В голове, несмотря на сентябрь, гуляли весенние сквозняки, а сердце выстукивало «Хабанеру». Потому что проклятый Поттер видел меня, говорил со мной, а однажды при встрече даже улыбнулся мне светло и искренне, как будто все наши детские заморочки и вправду сгорели однажды в безумии Адского Пламени. Помню, когда я только начал знакомиться с маггловской литературой, мне в руки попалась пьеска «В ожидании Годо». Суть состоит в том, что все герои бесконечно ждут, когда же придет некий Годо. Который, кстати сказать, так и не приходит. Отчетливо помню змеиный холодок между лопаток, когда я понял, что это – история моей жизни. В ожидании… Годо. Потом я нарыл по энциклопедиям определение жанра: «театр абсурда». И это тоже было про меня. Абсурд. Как вся моя жизнь. Следующей книгой – (как под заказ!) – оказались «Сто лет одиночества». Это я читать не стал. И так ясно, что про меня. Кому интересно все время читать про себя? В общем, скоро стало очевидно: примерно одна треть маггловской литературы – про меня. (Вторая, очевидно, про Поттера. А третья – про все остальное, включая жизнь, смерть, искусство, политику – и прочие мелочи). Так что я перестал комплексовать по этому поводу и стал читать все подряд. «Что вы читаете, мой принц?» — «Слова… слова… слова!» 10-20 Если долго стоять, прислонясь спиной к кирпичной стене, то на лопатках, даже сквозь плотные слои одежды, отчетливо отпечатывается рисунок кирпичной кладки. А, может, это мой личный бзик: чувствовать камень даже спиной и видеть затылком все очевидные неправильности и неровности. Кирпичная стена вокзала Кингс-Кросс, на первый взгляд, кажется вполне добротной. Но только не для того, кто прошел Высшие курсы каменщиков имени профессора Северуса Снейпа. Мое подсознание прекраснейшим образом чувствует, как от не слишком-то качественного кирпича в нескольких местах уже отпали кусочки. Как крошится раствор, оставляя ничем не заполненные щели. Как качается от малейшего надавливания вон тот кирпич под моей левой рукой… Северус был бы в бешенстве, если бы я позволил себе построить подобное безобразие. Чувствую, что одной банкой с сушеными тараканами, как Поттер, я бы точно не отделался. (Крестный однажды поведал мне эту душещипательную историю, когда мы с ним коротали время на «конспиративной квартире» после побега из Хогвартса, в ожидании вызова к Темному Лорду… Опять Годо, да?..) Лето 1996 года, после принятия Темной метки — (о которой я когда-то столько грезил, болван!) – прошло для меня под знаком Северуса Снейпа. Пока наш змееголовый господин решал, что бы такого особо мерзкого сотворить с новоиспеченным Пожирателем Драко Малфоем, профессор взял меня в оборот самым жестоким образом. Не успел я оглядеться в апартаментах декана, которые располагались – (кто бы мог подумать!) – в подвалах Малфой-мэнора, куда новоиспеченного Пожирателя зачем-то вытащили в срочном порядке на следующий день после обряда инициации, как резкое «Легилименс!», прилетевшее неизвестно откуда, отправило меня в малоприятное странствие по закоулкам памяти. Раньше я наивно полагал, что фраза: «В этот миг вся моя жизнь пронеслась у меня перед глазами» есть плод больного воображения зажравшихся писак. Ха! Вот тут-то мне и стала ясна глубина моих заблуждений. Вся моя жизнь (в деталях, подлая сука!) пролетела не только перед моим внутренним взором, но и перед внутренним взором моего крестного, профессора Северуса Снейпа. Пропустив «на быстрой перемотке» сопливое младенчество и дошкольное детство, он с особым вниманием рассмотрел все, что касалось учебы в Хогвартсе. И вместе с ним я, корчась от стыда, разглядывал свои подлые поступки, глупые страхи, наивные потуги казаться значимее и весомее, чем я есть на самом деле. А еще там был квиддич, лягушка, засунутая за шиворот Миллисент Буллстроуд (второй курс), написание бессмертных строк «Рональд Уизли – наш король» (пятый курс), мастурбация в душе и под одеялом (добейте меня уже, профессор!), склоненное надо мной лицо Темного Лорда с алыми провалами зрачков… И Поттер. Поттер-Поттер-Поттер-Поттер. Всегда и везде – Поттер. И выдыхаемые в трогательно-просвечивающее ухо слова, которые я якобы не мог вспомнить при свете дня… Когда ко мне (немилосердно быстро, с моей точки зрения) вернулось сознание, я лежал на жестком, неудобном диване, укутанный колючим клетчатым пледом. Глаза открывать не хотелось. — Не пытайтесь притворяться, мистер Малфой, — проскрипело недовольно где-то рядом. – Лучше выпейте. Я открыл глаза. Рука крестного держала перед моим носом бокал с жидкостью, подозрительно напоминающей бренди. Однако, зная Снейпа, я бы не удивился, если бы это был просто-напросто чистейший яд африканской гюрзы десятилетней выдержки Впрочем, мне уже было все равно. Я выпил – одним глотком. Это было бренди. (И, надо сказать, вполне приличного качества). Хотя в тот момент я, совершенно очевидно, предпочел бы яд гюрзы. Горло обожгло. По жилам потек жидкий огонь. Сознание, к сожалению, прояснилось. Я вспомнил все. И снова закрыл глаза. — Драко, не уплывайте! Обращение само по себе заслуживало отдельного внимания. Крестный никогда не страдал особой сентиментальностью, и мое имя в его устах звучало для меня непривычно. — Убейте меня, профессор! – никогда ни о чем я не просил с такой отчаянной надеждой. – Или, может быть, хотя бы «Обливиэйт»? — Драко, кончайте уже жалеть себя, Мерлина ради! Нам предстоит серьезный разговор. Могучим усилием воли я собрал себя из жалкой лужицы, растекшейся по снейповскому дивану, скинул плед, сел прямо и расправил плечи, приготовившись к самому худшему. — Я слушаю вас, профессор. Если Снейп и оценил сей героический подвиг, то виду не подал. Я готовился услышать язвительную речь о моих убогих моральных качествах, неумении держать в руках взбесившиеся гормоны, сомнения в моей умственной полноценности… (В конце концов, слово «Поттер» было разве что не выжжено у меня на лбу огненными буквами). Но вместо этого профессор сказал, перестав метаться по комнате и, наконец, падая в свое любимое вытертое кресло: — Он никогда не должен узнать об этом. — Кто? – обалдел я. – Поттер? Снейп тяжело вздохнул, и я прочел по его глазам: «Недоумок!» — При чем тут Поттер… Хотя, конечно, он, как всегда, при чем. Нет, Драко, я говорю о Темном Лорде. И тут дошло даже до меня. Я на миг представил, как наш змееподобный господин копается в моей дурацкой голове и находит там Мальчика-который-выжил в таком… пикантном контексте. Что он сделает со мной, наш Темный Лорд? Что он сделает с Поттером – моими, разумеется, руками? Ибо твоя слабость – это оружие против тебя, ты ведь это помнишь, Малфой? Снейп молчал. Очевидно ждал, когда меня проймет окончательно. — Убейте меня, профессор, — снова попросил я. — Я не смогу… сам. Он понял. Он все понимал про меня – всегда, старая хогвартская летучая мышь. Он точно знал, почему я скорее умру, чем причиню вред Поттеру. И он милосердно не озвучил этого вслух. (Хотя милосердие – и Снейп, кто бы мог поверить?) — Я не буду убивать вас, Драко. Я помогу вам выжить. Если Снейп что-нибудь обещал, он непременно выполнял свое обещание. Я выжил. А еще я научился строить стены. Там, в своем сознании, ряд за рядом я клал одинаковые безликие кирпичи вокруг слова «Поттер». Я скреплял их самым прочным раствором, замешенном на многолетней ненависти. А рядом стоял Снейп и наблюдал. И если хотя бы один кирпич был недостаточно хорош, или раствор ложился недостаточно плотным слоем, или стена отклонялась от изначальной вертикали – я получал невероятно болезненную взбучку. Ментальная боль в этом смысле была куда действеннее и ощутимее физической. И я впервые пожалел, что в Хогвартсе давным-давно отменены физические наказания. Может быть, подвешивание провинившихся учеников к потолку за большие пальцы рук или примитивная порка, которые при каждом удобном и неудобном случае с таким сладострастием поминал наш завхоз Филч, хоть немного приучили бы к той боли, что обрушивал на меня Снейп. Каждый раз я неприлично орал, корчился и мечтал о смерти – но, разумеется, никто не собирался делать мне таких поблажек. Я приходил в себя – и начинал все заново. С нуля. Пока однажды, спустя месяц с небольшим, я не понял, что стена окончена. И никто, даже Темный Лорд, никогда не догадается, что спрятано за ней. Более того, никто, даже Темный Лорд, никогда не увидит саму эту стену. Эту башню, в которую я укрыл свои дурацкие нелепые сокровища, оставив снаружи лишь слепящий огонь ненависти. И когда Темный Лорд все же решил покопаться в моих мозгах, он остался доволен своим ручным Пожирателем Смерти. И ему даже в голову не пришло поручить мне Поттера. Он поручил мне Дамблдора. 10-25 Убить Дамблдора… Среди всех возможных вариантов самоубийств для меня выбрали самый невозможный. Ты не справился со стариком сам, Том. Ты решил, что это сделает глупый шестнадцатилетний мальчишка? Да нет же! Ты просто мстил Малфоям, скотина! За провал отца в Отделе тайн. За несгибаемую спину матери, принимающей твою шайку у себя в доме со спокойствием маггловской королевы Виктории. Тебе мало было поставить на их драгоценного сыночка нестираемое тавро. Ты должен был поручить ему миссию, выполняя которую, он неизбежно погибнет. И, разумеется, так бы и получилось, ибо наш сиятельный Лорд почти никогда не ошибался в своих расчетах. Ключевое слово «почти». Две глобальных ошибки оказались роковыми в его судьбе: Поттер — и Снейп. Два человека оказались главными в моей: Снейп – и Поттер. — Не истери, Драко! – говорил крестный, отвешивая мне хлесткую оплеуху после неудачной попытки с проклятым ожерельем. И плевать мне тогда было и на жизнь старого маразматика, и на жизнь Кэти Белл, и на свою жизнь, по большому счету, тоже. Не плевать мне было на Поттера, а именно на его холодный, оценивающий взгляд, исполненный чистейшей ненависти я напоролся тогда, в хогвартском коридоре. Почему-то именно теперь, когда я назвал по имени то чувство, что пряталось за высокой кирпичной стеной, поттеровская ненависть стала вызывать у меня чисто физическую реакцию отторжения. Больше всего на свете мне хотелось, чтобы хоть раз в жизни зеленые глаза за стеклами дурацких очков посмотрели на меня как-нибудь по-другому. Похоже, именно от невыполнимости этого невозможного желания я и плакал, как девчонка, натурально, в туалете для девочек, в призрачных ласковых объятиях Плаксы Миртл. И именно от этого у меня, наконец, решительно сорвало крышу, когда однажды во время очередной глупой истерики в зеркале рядом со мной отразился Поттер. Что-то такое на миг дрогнуло у него в глазах, или мне показалось? Но в следующее мгновенье я смог классифицировать то чувство, что мелькнуло под поттеровскими ресницами. Это была ЖАЛОСТЬ. Кажется, я хотел увидеть что угодно, кроме ненависти? Меня как будто окатили ледяной водой. Поттер будет жалеть – меня? Палочка сама собой скользнула в руку. Кажется, в тот момент мне впервые по-настоящему захотелось убить Поттера. Иногда я думаю, что если бы мне удалось после, на Астрономической башне, хотя бы вполовину так же сильно возненавидеть Дамблдора, то помощь Снейпа пришла бы слишком поздно. Несколько долгих-долгих секунд я был почти счастлив – и абсолютно спокоен. И поттеровские проклятия отлетали от меня, как от заговоренного. А потом он сказал: «Сектумсемпра!» — и я, наконец, узнал, что такое настоящая боль. И у Смерти, когда она склонилась надо мной, были зеленые глаза. Наверное, я бы умер счастливым. Если бы не Снейп, который в очередной раз спас мою жалкую шкурку из проклятой бездны. Очень долгое время после я считал, что он сделал это зря. Снейп не умел утешать: это было не его амплуа. Но от смертельного проклятия на теле остались лишь тоненькие ниточки шрамов. Но своевременная оплеуха мгновенно выводила из любой – самой затяжной — истерики. Но редчайшая книга по Исчезательным шкафам как-то сама собой однажды образовалась у меня на парте после урока зельеварения. Но на Астрономическую башню он ворвался следом за мной. И Дамблдор умер. Иногда я думаю: почему я не убил его – тогда? Если бы не пришел Снейп – и не сделал за меня грязную работу, я бы смог? «Ты не убийца, Драко!» Что вы знали о моей душе, профессор Дамблдор? Захочу ли я ее изуродовать страшным шрамом непростительного, чтобы выжить? Чтобы выжила моя мать? Чтобы не доконать своей гибелью отца, сидящего в Азкабане? Я стоял перед вами, профессор, нес чепуху и выглядел при этом, как недоразвитый хвастливый болван, а руки у меня ходили ходуном. И я ни о чем не мог думать, кроме дыхания Поттера, который прятался под лестницей. Потому что вся моя шкура, каждый крохотный волосок на теле, каждая пора, шептали мне, что он – здесь. С нами. Что вы не один, профессор. Что я не один. Никто, кроме меня и вас, не мог слышать его дыхания. Даже Фенрир. Даже Снейп. Поттер стоял там под своей мантией-невидимкой и был совершенно беспомощен. И я был совершенно беспомощен перед ним. Каждый раз, когда у меня под руками умирает пациент, которого я не смог спасти, на миг на его лице мне мерещатся зеленые глаза Поттера. (Потому что всех не спасешь… — Правда, профессор? – Правда. Такая вот гребаная правда жизни). Каждый раз, когда от меня ускользает за Завесу еще одна душа, я вспоминаю ваши слова: «Ты не убийца, Драко!» Спасибо за доверие, профессор. Но вы ошиблись. 10-30 В тот год, когда Поттер убил-таки Темного Лорда, в тот год, когда умер Снейп, в тот год, когда отгремела последняя битва – в тот год я снова занялся строительством стен. И не только материальных – (кто-то же должен был поднимать Хогвартс из руин) – но и метафизических. Просто в какой-то момент мне стало ясно со всей возможной отчетливостью, что если не уберу куда подальше весь тот проклятый отрезок жизни, проведенный в компании Пожирателей под началом свихнувшегося монстра, то попросту не выживу. Это было слишком страшно. Это было слишком больно. Это было слишком стыдно. Я много чего интересного узнал о себе самом и об окружающих меня людях. И жить с этим дальше было невыносимо. И я начал строить стену. Не такую, как та, что мы возводили когда-то вместе со Снейпом. Совсем другую. Все свои ночные кошмары, все свои черные воспоминания, всю свою нечистую совесть я собрал воедино и окружил стеной из сияющих блоков чистейшего розоватого каррарского мрамора. И на каждом блоке при помощи специального резца я выбил одно только слово, одно только заклятье, перед которым были бессильны любые демоны. На каждом камне этой стены я написал: «Гарри». Потому что даже в кромешном аду было воспоминание, которое долгое время оставалось самым ценным в моей бессмысленной жизни. Воспоминание о том, что я не выдал Гарри Беллатрис. Наверное, тогда, в Малфой-мэноре, я в очередной раз подтвердил в глазах Поттера свой неизменный статус слизняка и мерзавца, который бормотал что-то жалкое, глядя на перекошенную проклятием рожу давнего врага. Но я-то знаю, что в груди у меня тогда билось спокойно и твердо, не поспевая за заплетающимся языком, но очень внятно: «Я. Не дам. Тебе. Умереть. Поттер». Он не слышал. Он никогда не слышал меня. Глупый Поттер! Как просто было бы тогда умереть вместо него – если бы не вмешался Добби. Я никому никогда не говорил, но после войны мне случилось побывать на его могиле. И принести в качестве последнего дара свой носок. Что еще ценного я мог отдать нелепому домовому эльфу, который умер вместо меня? В тот последний год владычества Темного Лорда вокруг было слишком много смертей. Начиная с безвестных магглов, чьих трупов так и не нашли в Малфой-мэноре ретивые авроры после победы — (еще бы! Ведь Нагайна должна была питаться регулярно) – и кончая Северусом Снейпом, так бессмысленно погибшим накануне победы. Но была еще одна смерть. Не помню, в какой из маггловских книг мне попалась фраза: «Не могу сказать, что без ума от него. Но если он порежется, у меня течет кровь». Вся моя холодная рыбья кровь вытекла из меня в тот момент, когда едва живого Поттера принесли в Хогвартс в день Последней битвы. Тело Героя нес на руках рыдающий Хагрид. Это уже потом мне вдохновенно вещали очевидцы, как Герой, честно словив-таки «Аваду» Лорда, взял – и воскрес. Как моя матушка неожиданно сыграла в этом спектакле одну из главных ролей. Как самый великий волшебник нашего времени оказался повержен при помощи банального «Экспелиармуса»… Все это было потом. Потом. Потом я и сам, кажется, вспомнил, как шел на подгибающихся ногах на зов Темного Лорда, чтобы увидеть поближе то, что осталось от Поттера… Как я выдирался из железной хватки обезумевшего отца, когда тело Поттера исчезло в неизвестном направлении прямо из-под взора проклятых змеиных глаз. «Тише, тише… — шептал отец, и я никогда прежде не видел его таким испуганным. – Тише! Это не наша битва!..» Но это была моя битва. Поэтому я все-таки вывернулся – и рванул в самую огненную круговерть, навстречу любому варианту развития событий, при котором Поттер будет жить. Я безумной античной фурией метался по замку в поисках того, чье живое сердце стучало у меня в висках, как метроном. Я должен был найти его, спасти, самому убить проклятого Лорда и… И я, как всегда, не успел. А успел я увидеть, как спешно аппарируют оставшиеся в живых Пожиратели. Как победители опускаются на прокопченные камни, точно марионетки с перерезанными нитями. Как Хагрид несет чудом выжившего Поттера в больничное крыло. Я бы отдал всю свою кровь – до последней капли, чтобы он жил. Только кому она была нужна, моя кровь! Разумеется, никто не собирался подпускать мерзкого слизеринца к постели умирающего Героя. Но и оттащить меня от двери в больничное крыло они тоже не смогли: ни поттеровские друзья, включая Уизли и Грейнджер, ни поттеровские соратники, включая Кингсли, ни мои собственные родители. Маленькое хитренькое заклинание Неотделимости – и идите вы все… в Запретный лес, господа хорошие! Произносится невербально, взмахов палочки не требует, никому не вредит… Только после этого окружающий материальный мир начинает воспринимать тебя, как свою неотделимую часть. Часть стены, часть пола – как в данном случае. Фокус в том, что отменить это заклинание может только тот, кто его наложил, то есть ты сам. Думаю, старик Дамблдор справился бы… Но его среди выяснявших со мной отношения в больничном коридоре не было. Полезные вещи, как выяснилось, можно откопать на досуге в библиотеке Малфой-мэнора! (Как хорошо, когда ребенок с детства приучен к чтению! Главное, чтобы читал правильные книги…) Так я и просидел там, в коридоре, трое суток, пока Герой в очередной раз выяснял свои непростые отношения со Смертью. Первым сдался отец: пообещав стереть меня с родового гобелена к… мерлиновой бабушке, он через два часа бесплодных уговоров почти силой уволок маму отдыхать на какую-то конспиративную квартиру. Аврорат сдался через пять часов. Кингсли устало махнул рукой и, сообщив, что он, в конце концов, не нанимался караулить щенков-Пожирателей до собственной пенсии, отправил своих по домам. Сам же, приблизив почти вплотную черное осунувшееся лицо, прошипел, глядя мне в глаза: «Сделаешь что-нибудь — убью». На это мне оставалось только невинно полюбопытствовать, убьют ли меня господа авроры, если я сделаю, скажем …лужу, не успев добежать до туалета. Самым серьезным тоном Кингсли ответил: «А то! Аврорат обещаниями не разбрасывается!» и сгинул в неизвестном направлении. Дольше всех продержались друзья. Вероятно, им все же было проще: они караулили по очереди. Вот в такие моменты и начинаешь понимать со всей отчетливостью: самые необходимые человеку чары – это не те, что помогают отправить противника на тот свет максимально эффективно, а те, что дают возможность трое суток обходиться без посещения туалета. С едой было сложнее. «Даже не думай, Малфой!» – прошипел рыжий Уизел, направив на меня палочку, когда я только попытался пробормотать заклинание вызова. Но тут на помощь мне неожиданно пришла Грейнджер: суровым голосом призвав кухонного эльфа, она велела ему по первому требованию обеспечивать «этого хорька» необходимым пропитанием. Хорек был искренне благодарен. А еще она единственная из всех сформулировала вопрос вопросов: «Зачем ты здесь, Малфой?» Шла вторая ночь после Битвы. Караулить выпало Грейнджер. Ну, не мог я ей озвучить версию, в которой мои невидимые магические пальцы латали дыры в прорехах магической ауры Поттера. Это слишком походило на бред. И я сказал: «Он меня спас, тогда, в Адском пламени… Я подожду, ладно?» Удивительно, но больше она не задала ни одного вопроса. А я закрыл глаза, притворяясь спящим. Там, под веками, в кромешной тьме, озаренной всполохами нездешнего огня, мои призрачные ладони отогревали почти неслышно вздрагивающее сердце Поттера. И я не смел заснуть, потому что иначе мог не успеть запустить его снова… в случае чего. А так… Трепыхание постепенно становилось все сильнее, стук все упрямее: очевидно, Герой все-таки решил выбрать жизнь. «Он очнулся, — сообщаю я нахохлившейся напротив Грейнджер. – Ты иди к нему, ладно?.. А я пока немного посплю…» И уже не вижу, как она вскакивает и исчезает за тяжелой дубовой дверью больничного крыла. «Спать!» — блаженно выдыхает мой внутренний голос. Спать… Стукаюсь затылком о каменную кладку стены, но боли уже не ощущаю, проваливаясь в спасительный сон. Под веками взбесившимся алым драконом ревет Адский Огонь. 10-35 Адский Огонь… В моей жизни ни до ни после не было ничего прекраснее того мига, когда мы с Поттером на одной метле летели сквозь Адское Пламя. Это потом я смогу оплакать гибель Крэбба. (Впрочем, сам дурак! Какого Мордреда надо было переть против Поттера во имя чьих-то больных амбиций?) Это потом я смогу понять, что Поттером двигало все то же извечное гриффиндорское шило в заднице. А тогда, обнимая за талию его напряженное, как струна, тело, вжимаясь подбородком в жесткий выступ плеча, вдыхая сквозь вездесущий запах дыма, другой, незнакомый мне запах… Ни угрызений совести. Ни мыслей о будущем. Ни страха перед настоящим. Ничего. Я. Он. Полет. Счастье. Которое закончилось слишком быстро. Иногда я думаю: лучше бы мне остаться там. Лучше бы он не нырнул за мной в эту огненную бездну. Потому что было слишком больно возвращаться на землю. Потому что было слишком страшно вновь ощутить одиночество. Все думали, что я плачу о погибшем друге. Это было удобно: никому не приходилось ничего объяснять. Слезы текли и текли. Наверное, со стороны я выглядел, как Плакса Миртл – и вызывал у окружающих точно такие же эмоции: сочувствие пополам с брезгливостью. Мне было все равно. Мне и сейчас все равно, что думают обо мне окружающие. Впрочем, я давно разучился плакать. — Поттер, зачем ты полез за мной в Адское Пламя? Я все-таки спросил его об этом на выпускном, после пресловутого седьмого курса, когда нам пришлось стать второгодниками поневоле. (И Хогвартс-экспресс первого сентября увез вот с этой самой платформы победителей и побежденных в новый учебный год, чтобы они попробовали еще раз сыграть в счастливое детство). Второй седьмой курс… Мы изо всех сил старались не вспоминать. Мы изо всех сил старались не разжигать едва утихшее пламя ненависти. Не у всех получалось. Провожали в последний путь погибших. Гремели суды над бывшими Пожирателями. Правда, детей пока не трогали, но как долго продлится эта либеральная послевоенная эйфория, никто не знал. На суде Визенгамота Поттер свидетельствовал в защиту Малфоев. Магический мир потрясенно молчал. Малфои отделались легким испугом – и приличным штрафом. Родители затаились за полуразрушенными стенами Малфой-мэнора. Меня несколько раз вызывали в суд в качестве свидетеля. Метка на предплечье стала ощущаться как простая маггловская татушка. В Хогвартсе недоставало части стен, разрушенных во время штурма, и преподавателя Зельеварения. Слагхорн ушел в отставку сразу после победы. Северуса похоронили с почестями, как героя. Думаю, он бы оценил иронию ситуации. Несколько раз я слышал краем уха версию о страшном проклятии, которое Северус Снейп наложил на должность Хогвартского Зельевара: дескать, ни один преподаватель не удержится теперь на ней больше года. Отчего-то казалось, что время свернулось в кольцо. Поттер так и не вернулся в команду по квиддичу. Видимо, все же повзрослел. Меня в команду даже не позвали. Новое поколение слизеринцев выбирало жизнь вне политики – и, Мерлин! – как же я их понимал! Я теперь чаще видел Поттера на уроках. Занятия были общие для всех факультетов: нас, второгодников, оказалось не очень-то много. (Кто-то погиб, кто-то уехал в далекие страны подобру-поздорову, кто-то просто пересмотрел свои взгляды на ценность магического образования. Несколько девиц в срочном порядке вышло замуж). Впервые в жизни я сидел на самой последней парте в самом дальнем углу – и чувствовал себя абсолютно на своем месте: впереди – и чуть наискосок сидел Поттер. Не то, чтобы я не спускал с него влюбленных глаз (как опоенная амортенцией юная девственница), но к глобальной космической гармонии меня подобное соседство почему-то явно приближало. Я никогда не надеялся, что однажды он почувствует мой взгляд – и обернется. Я просто запоминал. Наклон головы, когда он что-то строчил в конспектах своим нечитаемым почерком. Движение руки, которым он поправлял за ухом дужку своих идиотских очков. Солнечный зайчик, запутавшийся в волосах. Я не боялся быть сентиментальным в тот год. Я знал, что время утекает песком сквозь пальцы. Что эти мгновения – последние, доставшиеся мне в полное владение. «Ты плохо выглядишь, Драко!» — говорила мне Панси в гостиной Слизерина, где я в последнее время все чаще просто сидел, глядя в каминное пламя. А я удивлялся: с чего бы мне плохо выглядеть? — Чувствовал я себя превосходно. Даже кошмары перестали мучить: спасибо стене имени Северуса Снейпа. А Поттер… Он просто присутствовал в моей жизни, как желтые листья – осенью, как снег – зимой, как непролазная грязь – весною. И я, словно колдокамера Колина Криви, старался впечатать себе под череп эти листья, этот снег, эту грязь. Этот солнечный зайчик. А то, что иногда начинало внезапно давить где-то за грудиной, всего-навсего напоминало мне: Малфой, ты – жив. Мадам Помфри прописала какие-то зелья. Я их не пил. Зачем? Едва ли они могли помочь с моей проблемой, имя которой по-прежнему было «Поттер». А остальное меня не волновало. Если душа болит – значит, она есть, не так ли? Близился выпускной. Неожиданно мы с Поттером сдали итоговые экзамены лучше всех на курсе, исключая разве что вечную заучку Грейнджер. Про себя мне было все понятно: у меня появилась цель. Недоумение вызывал Поттер. Я как-то привык за предыдущие шесть курсов к его вечному имиджу бестолочи и разгильдяя. Разумеется, героической бестолочи и разгильдяя, но все же… И теперь было трудно свыкнуться с мыслью, что его можно чаще встретить в библиотеке, чем на квиддичном поле. Поттер, читающий книги, вызывал у меня практически неудержимое желание подойти и пощупать шрамоносный лоб на предмет высокой температуры. Но бред не желал заканчиваться. Поттер в обнимку с книгой попадался в хогвартских коридорах едва ли не чаще, чем Поттер в обнимку с младшей Уизли. Что до меня, то я однозначно голосовал за первый вариант. Не то, чтобы у меня когда-нибудь были сомнения в поттеровской ориентации. Всем в Хогвартсе было давно и безнадежно ясно, что вырвать Героя из цепких лапок рыжей ведьмы не способен даже целый полк волдемортов, не говоря уже о сексуальных блондинах. Впрочем, сексуальные блондинки тоже всерьез не рассматривались. Судя по всему, Герой оказался вульгарным однолюбом. Жизнь научила меня довольно болезненным способом, что к мечте нельзя идти по трупам. Даже по трупам рыжих Уизли. Даже если очень хочется. Иногда приходится довольствоваться малым. Например, тем, что с некоторых пор при встрече Поттер довольно вежливо кидает мне: — Привет, Малфой! Первый раз я минут пять простоял соляным столбом посреди коридора, глядя вслед исчезающей за углом черной поттеровской мантии. Зато на следующий день смог вполне внятно ответить: — Привет, Поттер. Так и повелось с тех пор: — Привет! — Привет! — Пока! — Пока! Вполне себе человеческое общение. Практически, роскошь. И только на выпускном, отчетливо осознавая, что шанса может больше не представиться никогда, я таки задал тот самый главный вопрос, который целый год не давал мне покоя: — Поттер, зачем ты полез за мной в Адское Пламя? Мы стояли на верхней площадке Астрономической башни, как тогда, два года назад. Только теперь между нами не было ни Дамблдора, ни Лорда. И не мог ворваться Снейп с палочкой наперевес, чтобы спасти своего непутевого крестника. В общем-то, встреча вышла случайной: я пошел тайком покурить (дурная привычка военных дней, от которой мне никак не удавалось избавиться) и напоролся на Героя. Который, судя по всему, уединился с абсолютно той же целью. — Дашь огоньку, Поттер? – усмехнулся я. Поттер вздрогнул от неожиданности, и его сигарета едва не унеслась в бездну под нами. Впрочем, он быстро взял себя в руки: — Все, что пожелаешь, Малфой! – и протянул мне коробок маггловских спичек. «Все, что пожелаешь…» Ну да… Я благодарно кивнул и закурил. Не то, чтобы мне было в лом воспользоваться вместо дурацких спичек волшебной палочкой. Но… Так это походило на какой-то тайный обряд: живой огонь, переходящий из рук в руки. Живой огонь. И я решился. — Ну, Малфой! – рассмеялся Поттер на мой вопрос. – Не мог же я позволить себе потерять своего самого верного врага! (Как будто я ждал чего-то другого… Получается, ждал. Придурок!) — Верный враг благодарен тебе, Поттер. Повисла неловкая пауза. Первым не выдержал Герой: — Чем думаешь заняться после Хогвартса, Малфой? (Тебе и вправду интересно, Поттер? – Похоже, что так). — Пойду учиться на колдомедика. Кажется, поттеровские глаза стали чуть больше поттеровских очков. — Ты – на колдомедика?! — Ну… Или стану танцевать стриптиз в ночном клубе… — Не-е! – неловкий смешок. – Лучше уж в колдомедики. А на чем хочешь специализироваться, если не секрет? Секрет, Поттер? Какие могут быть секреты между такими верными врагами, как мы? — На Темных Проклятиях. Жуткая дрянь. Знаешь? Серьезный взгляд – из-под челки: — Я-то? Знаю. Встречались. Вздрагиваю, вспоминая проклятый день Последней битвы. Конечно, знаешь, Поттер. Тебе ли не знать! — А ты? — Будешь смеяться, Малфой… (Смеяться? – Конечно! Уже смеюсь. Собственно, весь последний год ржунемогу, Поттер…) — Да ладно тебе! Око за око… тьфу ты! Тайна за тайну! — Я хочу стать зельеваром. Та-а-ак. — Почему? Ты ведь, вроде, никогда не проявлял особого интереса? – (Мягко сказано Малфой, мягко сказано!) Впрочем, неожиданно вспоминаю, как Поттер весь последний год изводил сменяющихся со скоростью ветра преподавателей зельеваренья своими неожиданно каверзными вопросами. Вот оно что! — Снейп покоя не дает? Долго молчит, видимо, собираясь с храбростью, но все же отвечает. Герой, а как же! — Не дает, Малфой. Я ведь бросил его умирать, там, в Визжащей хижине. У меня, видишь ли, были дела поважнее. Мир, например, спасать. А ему, оказывается, наплевать было на спасение мира. Он полжизни спасал сына своего заклятого врага. И доспасался. Вот такие дела, Малфой… Подозреваю, что на моем месте Снейп сейчас хохотал бы, как безумный. (Даром, что хохочущий Снейп – зрелище практически невообразимое без какого-нибудь забористого зелья, туманящего разум). Но я – не Снейп. Я не смеюсь. Почему-то мне кажется, что я только что получил в дар нечто очень ценное – и очень хрупкое. Доверие? — А ты не боишься, Поттер, что сейчас пытаешься прожить не свою жизнь? Он бы такого для тебя точно не захотел. — Я думал об этом, Малфой… — неожиданно прямой взгляд. В упор. – Но, знаешь, мне кажется, все-таки нет. Это сначала казалось, что зельеварение – совсем не мое. А потом вспомнился учебник Принца-полукровки и тот кайф, который я ловил на уроках Слагхорна, когда вдруг неожиданно стал понимать, что делаю. И что у меня действительно стало получаться. — Не боишься проклятия, Поттер? Смеется. Так, как никогда, кажется, за все минувшие годы: открыто, искренно, радостно. — Я же Герой, Малфой! Что мне какое-то проклятье! — Ты ведь потом вернешься в Хогвартс, да? — Вернусь. Буду исправлять ошибки, которых наворотили с нами, Малфой. Если все получится. — У тебя обязательно получится, Поттер. Я в тебя верю. Странный получается разговор. Нас неожиданно захлестывает девятый вал какой-то совершенно невозможной, обнаженной искренности. Как будто мы оба знаем, что сегодня – наш момент истины. Один на двоих. — Почему мы столько лет враждовали с тобой, Малфой? Момент истины, говоришь? Ну что, скажешь ему правду? Струсишь? Начинаю издалека: -Ты был героем, я был засранцем. Все просто, Поттер. А потом мы выросли. Кажется… Вздох. То ли мой, то ли… — Малфой… — (Нет, он все-таки решил меня доканать сегодня своими вопросами!) – А почему ты три дня сидел под дверью в больничное крыло, ну… тогда? (Грейнджер? Уизли? Лонгботтом? Лавгуд? – Убить всех с особой жестокостью! Или… Это – судьба?) — Поттер, я… Прямо на гранитный парапет передо мной падает с неба огромный взъерошенный черный филин Малфоев. Дрожащими, непонятно от чего, руками отвязываю письмо… Нечего мне тебе дать, прости. Разве что сигарету? Разворачиваю письмо: «Отец умер. Сердце. Срочно возвращайся домой. Мама». 10-40 Отец умер в конце июня девяносто девятого, всего лишь через год с небольшим после падения Темного Лорда. Оказывается, у этого ледяного человека, одного из ближайших сподвижников Волдеморта, всю жизнь было больное сердце. Так я узнал, что и у Малфоев есть сердце. «Ничего нельзя было сделать, Драко, — очень спокойным голосом сказала мать после похорон. – Колдомедицина была бессильна». Так я узнал, что и колдомедицина может быть бессильна перед самой обычной маггловской болезнью. И именно тогда в мою душу впервые закралось подозрение, что маги и магглы не слишком-то отличаются друг от друга. Последней волей отца было возобновление моей помолвки с Асторией Гринграсс. Мне было все равно. Выдержав трехмесячный траур, мама с оставшимися деньгами отбыла во Францию, где, по слухам, вела бурную светскую жизнь. Я ее не осуждал. Каждый из нас по-своему пытался забыть о потерях. Поттер женился на Джинни Уизли. Колдографии – во всех газетах. Газеты отправлялись в камин, не удостоившись прочтения. Заголовки «Пара года», «Сердце Героя», «Совет да любовь» дивно смотрелись в рыжих сполохах каминного пламени. Рыжих, как кудри миссис Поттер… Так что, когда весь магический мир сошел с ума, празднуя начало новой жизни, я был только «за». Маггловский лозунг: «Секс, наркотики, рок-н-ролл!» ударил нам в голову, как шампанское и отозвался в сердце. Ничего не знаю про рок-н-ролл! (Хотя не та ли это грохочущая дрянь, что пришла на смену незабвенной Селестине Уорвик?) Но вот секс и наркотики… Со скоростью сияющего снитча я перемещался из одного притона в другой, из одной постели в другую — (девочки? мальчики?.. древесные лягушки? – не помню!) – чтобы однажды очнуться в совершенно незнакомом доме, в компании двух совершенно незнакомых мужиков «за сорок». Картина маслом: мы все – в чем мать родила, на моей шее нечто, подозрительно напоминающее собачий ошейник, а в голове – почему-то голосом крестного: «Пиздец, Малфой!» Безумным рывком я аппарировал в Мэнор, но с тех пор регулярно общаюсь с покойниками. Кажется, у магглов это называется «подсознание». Мое подсознание хвалит меня голосом профессора Дамблдора (я ведь не убил его, не так ли?). Ругает голосом Тома Реддла (что вполне закономерно). Но вот в особенно мерзкие минуты меня посещает Северус Снейп. В основном, с той самой фразой: «Пиздец, Малфой!» И всегда – в точку. Мой крестный и после собственной смерти – за точность формулировок. Смотрю на часы – и слышу знакомый голос: «Пиздец, Малфой!» Поттер опаздывает. Мимо стремительной походкой пролетает Джинни Уизли, волоча за собой рыжеволосую девушку и маггловский чемодан на колесиках. Краса и гордость британского квиддича, бессменный тренер «Холлихедских Гарпий» на протяжении последних двадцати лет и – хвала Мерлину! – вот уже год, как бывшая миссис Поттер. Развод звездной пары был самой обсуждаемой новостью прошлого года. Помнится, прочитав об этом событии в газетах, я пил три дня не переставая, в лучших традициях своей безбашенной молодости. И домовые эльфы испуганно тихарились от меня по пыльным закоулкам Малфой-мэнора. И вот теперь уже бывшая миссис Поттер несется по перрону, чтобы проводить (…в последний путь… тьфу ты!) последний раз в Хогвартс свою единственную дочь, Лили Полумну Поттер. А куда, интересно знать, делся папенька? Поттер, будучи примерным семьянином (во всяком случае, в том, что касается детей) ни в коем случае не может не явиться сегодня к Хогвартс-экспрессу. Дети – это святое, да, Малфой? Только Поттера все нет, и юная рыжеволосая валькирия, клюнув маменьку в щеку, смеясь исчезает в вагоне вместе со стайкой таких же безалаберных юнцов. В прошлом году точно так же нырнул в купе и мой сын. Скорпиус – мамина радость. Скорпиус – папина гордость. Мальчик, которому я когда-то читал вслух магловские сказки. Когда они исхитряются повзрослеть, наши дети? Когда наша забота становится для них обузой и кандалами? Что еще мы можем подарить нашим выросшим чадам, кроме свободы самим совершать свои ошибки и уверенности, что их всегда будут ждать дома? После окончания Хогвартса Скорпиус уехал в джунгли какой-то из многочисленных Америк – (все время их путаю) – чтобы изучать там… древесных лягушек (?!) Мой сын изучает древесных лягушек! А еще, подозреваю, заодно и воздействие местных галлюциногенных грибов на местные же шаманские практики. А еще трахает все, что только шевелится. А я даже не знаю, кого именно предпочитает трахать мой сын: мальчиков? девочек? древесных лягушек? Мерлин! Кажется, это значит, что я плохой отец… Собственно, так и сформулировала Астория, помахивая перед моим носом заявлением о разводе. Мне было заявлено, что я — чмо и тряпка, и много чего интересного в плане психологических наблюдений. (А я и не знал, что моя аристократическая супруга знает слово «чмо». Правда, как выяснилось в процессе, я слишком многого про нее не знал). Кажется, фраза «а я и не знал» стала моей основной мантрой на протяжении того, довольно-таки долгого, года… Впрочем, мы все-таки выжили. Уже спустя два месяца после официального расставания со мной бывшая миссис Малфой стала миссис Гойл. Я пожал руку Грегу и пожелал ему всяческого счастья. (Звучит довольно пошло, правда? – Но я пожелал). Грег улыбался смущенно и только самую чуточку снисходительно. Еще бы! Теперь он не просто Гойл-младший, слегка расплывшаяся тень Слизеринского Принца, теперь он глава торгового дома «Гойл и партнеры», в чьих могучих руках находится весь алкогольный рынок магической Британии. А теперь вот, еще и бывшая супруга бывшего Слизеринского Принца. Отчего бы не пожалеть бедолагу! И он пожалел. Совсем чуть-чуть. Мне было все равно. Я пожелал ему счастья. То, что это – Гойл, и вот уже лет пять как Гойл, я узнал тогда же: в незабываемый день нашего первого разговора о разводе. Тогда же, когда мне, наконец, сказали, что я «тряпка», «чмо» и – ах, да! – «никчемный импотент». Тут я мог бы добавить свой любимый рефрен: «А я и не знал…» — но это было бы ложью. Я знал. Уже довольно давно в моей жизни не было места для миссис Малфой. Только работа – работа – работа… И раз в год – поезд, уходящий с платформы девять и три четверти точно по расписанию. 10-45 Мы поженились в две тысячи пятом. Я честно тянул, сколько мог. Сначала: «Мне надо поступить в Магический Университет». Естественно, Лондон. (Кто же выпустит бывшего Пожирателя в Париж или Прагу? Прага – это вон, для Героев). Но: «Ты же понимаешь, Асти, вступительные экзамены – такая пытка. Не этим летом». Потом, после поступления: «Мы ведь потерпим еще пять лет? Я просто не имею права обречь молодую жену на нищее студенческое существование». (Кто же знал, что заначки Малфоев выпотрошены не совсем до конца, правда?) Летом 2005 отец Астории, наконец, образно выражаясь, стукнул кулаком по столу. Мне, традиционно, было, в общем-то, наплевать. Свадьба была пышной. Первая брачная ночь… скучной. Я честно старался быть, как все. Астория честно старалась быть счастливой. Было непросто. В том году интернатуру в Святом Мунго проходили двое: я и Поттер. Я усиленно разбирался с темномагическими заклятиями и старался не думать о помощнике зельевара. Впрочем, по успешности это напоминало старую маггловскую игру в «не думать о белой обезьяне». Сталкиваться с Поттером в больничной столовке, в коридорах, на улице у входа – и совсем-совсем не думать. Ну да. Снова возобновились привычные взаимоотношения: — Привет, Малфой! — Привет, Поттер! Астория ждала ребенка. Джинни ждала ребенка. Поттер был абсолютно счастлив. Я медленно выгорал изнутри. Домой возвращаться не хотелось. И, разумеется, чем больше мне не хотелось возвращаться домой, тем больше дел сыпалось на меня на работе. Бедная Астория! Она выходила замуж за Серебряного Принца Слизерина, а получила дерганого невротика, женатого на собственной работе. Сначала я честно пытался объяснять. По крайней мере, про работу. Она не хотела слушать. Мы говорили на разных языках. Мы всегда говорили на разных языках. Впрочем, одно слово на всех языках мира звучало одинаково: «Гарри!» Я даже не сразу понял, почему моя молодая жена после приступа редкого в нашей супружеской постели бурного секса вдруг начала крыть меня самым отборным матом и колотить почем зря своими смешными кулачками. — Тварь! Мерзавец! Пидор недоделанный! И этому поганому извращенцу я собираюсь родить ребенка! — Мерлина ради, Асти, в чем дело?! — Дело, дорогой муженек, в том, что я – НЕ ГАРРИ! До меня, наконец, дошло. А когда до меня доходит, я действую быстро и решительно (ну, почти всегда): — Обливиэйт! Наутро я самым заботливым тоном предложил разъехаться по разным спальням, чтобы не навредить будущему ребенку. Астория с радостью согласилась. Еще бы! Разные спальни – это было так аристократично. Я почти не испытывал стыда: одно сплошное облегчение. Частый «Обливиэйт» не укрепляет семейные отношения и не способствует успокоению нервов. Лучше разные спальни. Так я остался один на один со своими снами. Сны… Сны снились редко. Особенно, ТЕ САМЫЕ сны. Чаще – кошмары. «А что ты хочешь, при твоей-то работе!» — надтреснутым голосом кричала Астория, пока мы еще спали в общей спальне. По утрам – никаких зеркал. Мне не нравилось то, что я там видел. С женой было сложнее: ей в глаза приходилось смотреть. Хотя бы за завтраком. И в ее небесно-голубых, ясных, как весеннее небо, глазах отражались мои ночные кошмары: например, безостановочно, на одной ноте, кричащие люди… (Двадцать четыре часа в сутки. Отдельная палата. Никакого «Силенцио». Никакой магии. Иначе – высушенный труп вместо кричащего человека). – Пустые глаза детей. (Совсем пустые. Мертвые. Дети, похожие на двухсотлетних стариков). – Мужчина. Молодой. С головой волка и лапой – вместо правой руки. Необратимая трансформация, Мордред ее!.. («Малфои не выражаются, как простолюдины, Драко!» — Я помню, папа). Год миновал. У меня родился сын. У Поттера родился второй сын. Я закончил интернатуру и поступил в ординатуру. Все в том же Святом Мунго. Поттер закончил интернатуру и, получив диплом зельевара, уехал преподавать в Хогвартс: точно так, как и обещал тогда, давно, в другой жизни, на площадке Астрономической башни. Теперь его следовало называть «профессор Поттер». Я впервые в жизни пришел проводить Хогвартс-экспресс первого сентября. Под «обороткой». Преисполненный самых радужных надежд Поттер сел в поезд. А я остался – на перроне вокзала Кингс-Кросс. И со мной осталась моя тягучая тоска по несбыточному. Работа – работа – работа. Одиночество волчьих ночей, когда хочется выть почище какого-нибудь блохастого оборотня. И сны. 10-50 Чаще всего мне было не до Поттера – в моих снах. Но иногда… После этих снов тоже не хотелось смотреть на себя в зеркало. Поэтому вскоре магические зеркала исчезли из Малфой-мэнора. Абсолютная приватность интимной жизни. Раздельные супружеские спальни. Мило так, культурно. Аристократично. И – зелье сна без сновидений. Модифицированное. Не вызывающее привыкания. Я знал автора: молодой, подающий надежды зельевар. Преподаватель Хогвартса. «Опять спасаешь мир, Поттер?» Меня — так точно… спасаешь. Потому что – сны. После них по утрам дрожат руки. А мне нельзя. Ты же понимаешь, работа. Была, впрочем, альтернатива поттеровскому зелью: бутылка огневиски натощак, перед сном. Или любая маггловская дрянь не ниже сорока градусов. После этого, с позволения сказать, лекарства, руки дрожали еще сильнее и «Антипохмельное» спасало не с первого захода. Уж лучше «Сон без сновидений». Спасибо, Поттер! Иногда я думаю: что было бы, если бы мы могли просто поговорить друг с другом? Просто – поговорить… («Послушай, Поттер!» – «Сектумсемпра!») («Драко! Как ты можешь! Это же помолвка моей сестры! Нас ждут!» — «Астория, у меня был страшно тяжелый день… У меня просто нет сил… У меня сегодня…» — «Меня не интересует твоя работа! Мы же договорились! Ты не несешь свои ужасы домой!») Я не несу свои ужасы домой. Они идут со мной сами. Девочка, Астория, десяти лет. Они играли в развалинах чьего-то особняка. (После войны таких развалин в Магической Британии – немерено). Дети, к сожалению, ничего не знают об Отсроченных Проклятиях. На десять лет отсроченных. Когда ее привезли к нам, в Мунго, никто бы не сказал, что это – ребенок. Девочка. Никто бы не назвал это человеком. Просто – комок пульсирующей плоти. Что будет, если вывернуть человека наизнанку – в буквальном смысле, Астория? Ты не хочешь об этом даже думать. Я тебя понимаю! (Сердце, которое бьется снаружи, и крик, который бьется внутри. Наверное, она кричала, Астория, потому что ведь она была жива. Все это время – была жива. Только ее никто не слышал). Мы ее спасли. Лучшая команда колдомедиков Святого Мунго – и я. В конце концов, после того, как почти сутки мы с переменным успехом поддерживали в ней жизнь, я придумал одну штуку и… Но тебе ведь не интересно, Астория? Ты велишь не тащить в дом всякую гадость – и я не тащу. Самое смешное, что мне ни за что не удалось бы придумать ту спасительную комбинацию контрзаклятий, если бы не книги из особняка Блэков. Сразу же после войны Победитель Волдеморта щедрою рукою пожертвовал ту часть родовой библиотеки Блэков, что была связана с Темными Проклятиями, больнице Святого Мунго. Ну, а я, разумеется, не упустил свой шанс присосаться к «источнику знаний», как оголодавшая пиявка. Даже книги во время относительно спокойных ночных дежурств говорили со мной о Поттере. А потом в книгах стали появляться закладки. С каждым годом – все больше. Клочки, ремки, обрывки, огрызки бумаги и пергамента. Не стихи. Разве кто-нибудь рискнул бы назвать мои почеркушки стихами? Тем более, я сам. Просто строчки. «И никто никогда не увидит тебя таким, как увидел я. И никто никогда не скажет, что когда все пройдет и растает, как синий дым…» «Когтистую нежную лапу на сердце тоска опустила…» «В этом крае, где все простираются ниц, в этом крае, где век на душе гололед, в этом крае, где нет недостреленных птиц, где все птицы так метко подстрелены влет…» «Сквозь тяжелый сон – тебе в ладони – посылаю лист кленовый, красный. Только лист. Захочешь – прочитаешь. А еще прошу (не в память встречи, просто так…)» «Завтра не встану. Надо ложиться. В черную полночь бессонная птица, крылья взметнув, загасила Луну…» «Ты напиши мне – я не узнаю почерка твоего. Ты позови меня – я не узнаю голоса твоего. Ты назови себя – я не узнаю имени твоего. Но…» «Некому вдруг стало разгонять тучи…» «Знаешь, как умирают травы? – Молча. Знаешь, как замерзают реки? – Тихо…» «Я не найду тебя сегодня ночью ни в тишине, ни в городе, ни в мире…» «… тот же сон мне снится, сон нелепый про то, что мы летать не умеем…» «Ну, что тебе сказать? — Все будет хорошо. Мы живы все – и даже на свободе. Мой поезд в детство навсегда ушел. Твой – никуда, похоже, не уходит…» 10-55 Вот и все, Поттер. Вот и все. Я давно не питаю никаких иллюзий. Смешно питать какие-то дурацкие иллюзии, когда тебе стукнуло сорок пять. В этом возрасте, похоже, уже не получается обманывать самого себя, что ты еще ого-го, а зеркала подло врут. Можно, конечно, накупить целую батарею косметических зелий и притираний, начать посещать косметический салон, сменить гардероб на более молодежный, отдохнуть недельку-другую на Мальдивах, завести себе молодого любовника… (И чтобы его звали Гарри, а то опять конфуз получится, правда, Малфой? – «Обливиэйт» – наше все!) «Земную жизнь пройдя до половины, Поттер, я очутился в сумрачном лесу…» Это я так заговариваю зубы Судьбе, Поттер. Что еще только «до половины». Что еще много всего впереди. Что я еще успею. И не очень-то верю сам себе. Потому что глубокие залысины не скрыть никакими новомодными стрижками. Потому что купленный в прошлом году парадно-выходной костюм болтается на плечах, как на вешалке. Потому что зелья в прикроватной тумбочке – не косметика и не любриканты. Потому что прочитанных книг становится все больше, а клочков-закладок с почеркушками – все меньше. Потому что у Малфоев по-прежнему есть сердце. В сорок пять поздно менять свою жизнь – да и ни к чему. Какие, к Мерлину, косметические салоны? – На работу и с работы (плюс четыре часа на сон – и хвала всем высшим силам за каминную сеть и аппарацию!) Коллеги хихикают: «Если ты, Малфой, один день не выйдешь на работу – система колдомедицины в Британии рухнет!» Не рухнет. Только вот Темных Проклятий – будь они неладны! – почему-то с годами меньше не становится, а специализирующихся по ним врачей не становится больше. Сюрприз-сюрприз! Вместо Мальдивских островов – редкие вылазки на международные магические конференции. (Прага, Флоренция, Новый Орлеан). Где светило магической медицины, зав. Отделением Темных Проклятий больницы Святого Мунго, профессор Малфой обязательно должен выступить с докладом, поучаствовать в прениях, отсидеть все положенные банкеты и отстоять все положенные фуршеты, а также дать с десяток глубокомысленных интервью нашим и зарубежным изданиям. (А с колдографий все равно будет смотреть немолодой, неэлегантный мужчина с усталым взглядом… Хорошо, что Скорпи не читает подобных статей). Что до молодого любовника… Чего там! Я пробовал. Не помогло, Поттер. Пустая трата времени и сил. Что-то, видно, совсем не так с моей проклятой ориентацией. Поттеромания? Поттерофилия? – Это неизлечимо. Сначала я собирал газетные вырезки: все, где упоминалось твое имя, Поттер. Мне было важно: что ты сказал, что сделал, как мимолетно улыбнулся чему-то своему (ясно ведь, что не Скиттер и не ее ушлым коллегам!). Мне просто нужно было знать, что ты где-то есть. Я никогда не пытался встретиться. Но несколько раз Судьба, тетка с отвратительным чувством юмора, сталкивала нас на каких-то светских мероприятиях. Ты искренне радовался встрече и – как ни странно – рвался общаться «за жизнь». А я вульгарно забывал дышать. Приходилось цедить слова сквозь зубы, как в далеком детстве, и выглядеть прежней высокомерной сволочью. Ты предлагал как-нибудь встретиться и выпить. Быть с тобой рядом, Поттер и ничего не… Я столько не выпью! Разумеется, я отказался, сославшись на постоянную занятость. (Святая правда, Поттер! Святая правда.) С годами ты окончательно утратил вкус к «шумной светской жизни» (если этот вкус у тебя когда-нибудь был) и заперся в своих подземельях. А я перестал находить кайф в том, чтобы напиваться в одиночестве, разглядывая твои колдографии и перечитывая статьи. И папки с вырезками полетели в огонь. Ты внутри моего сердца, Поттер. Под кожей. Под веками. Куда там Темной метке! (По сравнению с памятью, Поттер, она так, невинное баловство…) Я вполне могу жить без тебя. (Кажется, этим я и занимаюсь в последнюю четверть века.) А то, что все чаще приходит странное ощущение, будто завод вот-вот закончится, так это ерунда! Вполне достаточно один раз в год, первого сентября, приходить на платформу девять и три четверти, чтобы посмотреть, как ты садишься в поезд. У меня осталось слишком мало слабостей, Поттер, чтобы я хотел избавиться еще и от них. Ты – моя слабость, Поттер. Из-за тебя я не могу быть «как все». Ты – моя сила, Поттер. Из-за тебя я не просрал свою жизнь, как многие из наших бывших одноклассников. Не прогнулся под Темного Лорда. Не сдох в Последней битве. Не сгорел в Адском Пламени. Из-за тебя я нашел силы жить. Из-за тебя я понял, что можно жить для других. Из-за тебя – хвала Мерлину! – я никогда не буду «как все». Ты – моя жизнь, Поттер. Как бы высокопарно это ни звучало. И я не буду придумывать других объяснений. Даже если ты никогда больше не вспомнишь обо мне, мне достаточно того, что ты – есть. Иногда мне смертельно хочется, чтобы ты знал. Иногда мне кажется, что ты знаешь. 11-00 Весело гуднув напоследок, Хогвартс-экспресс покидает платформу девять и три четверти. Только на этот раз профессора Поттера в нем нет. Он просто-напросто не пришел. А чего я, собственно, ждал? Неужто, на старости лет, поверил в незыблемость законов бытия? – Такая нехитрая формула: Малфой, Поттер, Хогвартс-экспресс… Опомнись, Малфой! Ты – взрослый мужик. Ты уже даже и не молодой мужик. (В голове навязчиво вертится дурацкая прибаутка, что в сорок пять «…хм… леди – ягодка опять». А мужик? Мужик, наверное, тоже. Тот еще… томат! В собственном… — то есть самом! – соку.) Ну, и Поттер, стало быть… вырос. И никакого Неверлэнда. И камин – как средство перемещения к месту работы. И кто-то, кто, наконец, скрасит одинокие вечера стареющего хогвартского зельевара. Потому что ему, конечно, нужно, чтобы кто-то ждал его каждый вечер. А не так вот… раз в год. Под Оборотным, трусливо прячась в толпе. В последний раз смотрю на часы. Дурацкая маггловская игрушка продолжает лживо уверять меня, что с того момента, как я ступил сегодня на платформу девять и три четверти, прошло чуть больше часа. Но мы (я и мое сердце) знаем, что прошла вечность. А еще мы не знаем, как проживем следующий год. Потому что механизм забыли завести. И где-то за грудиной разливается привычная тупая боль, не имеющая ничего общего с сердечно-сосудистыми заболеваниями. (О чем я со всей ответственностью заявляю самому себе и своему сердцу, как медицинское светило с мировым именем.) Только отчего-то не верю сам себе, да и сердце, видимо, тоже верит не очень, потому что заходится в дикой, просто неприличной, истерике. Стараясь дышать ровно, прислоняюсь – всего на мгновение – затылком к холодной вокзальной стене. Всего на мгновение… Всего… И осторожно сползаю вниз. — Вам плохо? Мне хорошо. Замечательно! Идите уже… — домой! — со своей непрошеной заботой. — Вам плохо, — назойливый такой голос. – Вызвать колдомедиков? Медленно-медленно, стараясь не расплескать переполняющую сердце боль, поворачиваюсь на голос. Совершенно незнакомое, абсолютно незапоминающееся лицо. Мужчина, примерно моего возраста. — Я сам себе колдомедик, — пытаюсь улыбнуться. Выходит, видимо, не очень, потому что мужчина продолжает испуганно смотреть на меня сквозь стекла очков в тонкой золотой оправе. Сквозь стекла очков… Очков… Что-то такое, на границе сознания… Если бы боль чуть-чуть отпустила, я бы понял… — Тогда пейте, — мужчина решительно сует мне под нос какой-то гнусно-пахнущий пузырек. Стоп. Ничего не «гнусно»! Все, как следует быть. На нюх автоматически определяю состав зелья, которое и сам бы прописал себе в подобной ситуации: сердечное. (Мелисса, валериана, наперстянка, адонис весенний…) Морщась, безропотно глотаю. (Ух ты! И слеза единорога… Ничего себе!) — Сейчас будет легче. Действительно, легче. Перед носом стремительно возникает второй пузырек: — Пейте! Нос услужливо подсказывает: укрепляющее. Пью. Боль постепенно отступает в границы разумного. Поворачиваюсь к своему нежданному спасителю: — Вы всегда носите в карманах мантии походную аптечку? — И это вместо «спасибо»! – голос неизвестного, как будто устав притворяться, звучит вдруг подозрительно знакомо. – Скотина ты все-таки, Малфой! Слова доброго от тебя не дождешься! Потрясенным выдохом: — Поттер!.. Улыбка. Улыбка, которую я не спутаю ни с какой другой. На совершенно чужом лице… (Не ты один знаешь, как варить Оборотное, Малфой! Если я позволю себе подумать, что хогвартский зельевар специально сварил Оборотное зелье, чтобы целый час незамеченным стоять рядом со мной в вокзальной толпе… А он таки стоял! Я сейчас вспомнил… Если я позволю себе понять, что все эти годы он узнавал меня под любым Оборотным зельем… Что обязательно скользил по мне взглядом, прежде чем сесть в свой волшебный поезд, спешащий назад, в детство… Если я позволю себе поверить, что… Боюсь, тогда даже фирменные поттеровские зелья не смогут удержать мое сорвавшееся в смертельный галоп сердце.) — Привет, Драко. И я шепчу в ответ, боясь не успеть сказать самое главное: — Мы с тобой одной крови, Поттер… Ты знаешь? Одной крови! – Ты и я… P.S. *** Ну, что сказать? – Все будет хорошо. Мы живы все – и даже на свободе. Мой поезд в детство навсегда ушел, Твой никуда, похоже, не уходит. А если так – нам не о чем жалеть. Пусть память наши сны не потревожит. Мы пережили все – и даже смерть – И жизнь переживем, наверно, тоже. Неправильность судьбы не есть позор, А праведность еще не есть награда. …Дней череда слагается в узор, Где, кроме правды, ничего не надо. Не лгать себе. Себя не предавать. Не отрекаться от того, что было. Не замирать на цифре «сорок пять». Не верить, что грядущее – уныло. И что бы там ни плавилось в душе, И что бы там другие ни сказали, Нас двое – на последнем рубеже. На небесах. Над бездной. На вокзале. КОНЕЦ декабрь 2014