Гинтоки снится

Гинтоки давно уже понял, что ничего хорошего в его снах не будет — каждый ведь сам выбирает свою дорожку. Кто-то долго думает, колеблется, примеряет, кто-то наугад тыкает в первую попавшуюся, а кто-то принуждённо шагает по наставлению кого-то вперёд.        Руки везде, и руки разные, но всех их Гинтоки помнит. Изящная кисть и тонкие пальцы — Гинтоки помнит отрубленную голову и мягкий женский голос, грубая мужская ладонь — помнит, кто-то из правительства. Он помнит всех — даже аманто, вот только подсчитать до сих пор не смог. Руки грозятся его убить, а он пытается бежать, но вот только ногти с кровавыми окантовками всё равно впиваются в спину и раздирают глотку, и из раза в раз Гинтоки захлёбывается собственной кровью, хрипит, молит собственный разум и невидимые нити на шее, чтобы перестали так сильно тянуть к земле, словно в попытке втянуть под землю, в грунт, заживо похоронить. Ведь умирать от удушья грязью не хочется никому.        Голоса звучат в голове, полностью заполняют, до краёв, до тошноты, хочется выблевать тысячи тонов и полутонов, сотни акцентов и диалектов, Гинтоки помнит всё, и порой ненавидит себя за это — ненавидит себя всегда в последнее время. Голоса желают его смерти — медленной и болезненной, вынуждают чуть ли не биться головой об стену, хотят увидеть его кончину, но вот только кончать он пока не собирается.        Гинтоки просыпается, дрожа от липкого холодного пота и сильнее вцепляясь пальцами в одеяло. Отливают графитом серебряные вихры в мягком свете теней, и просачивается сквозь грязное стекло луч грязно-рыжей луны — такая редкая, такая омерзительная, напоминающая цвет пролитой на белоснежное кимоно крови. Гинтоки поднимается медленно, словно боится спугнуть разбушевавшихся за окном сверчков, и осторожной поступью подходит ближе к луне и смотрит, вспоминает, считает то, что никогда не сможет подсчитать.        За тонкой фанерной дверцей шкафа тихо сопит маленькая Ято, и Гинтоки отчётливо слышит её дыхание, считает. Считает сразу десятками, позже переходя на сотни. До тысячи не добирается — бросает это дело, ведь бесполезно, трупов не подсчитать, да и зачем? Они ведь гниют. И Гинтоки гниёт, подобно трупу, без войны, для которой создан. Он хочет учуять вкус металла вновь. Хочет учуять то, чем сам пронизан до клеточки, и Кагура давно унюхала его собственную кровь — ему плевать, чья это жидкость, ему просто нужны капающие с пальцев ручейки. Тёмно-красные глаза словно налиты кровью.        Гинтоки снятся кости открытых переломов и разрубленные сухожилия. Ему снятся красивый разрез шеи и выцарапанные глаза. Реки крови, стелящиеся через болота, и выбитые зубы.        Гинтоки давно уже ничего не снится.