Я придумал, как ты умрешь

В сыром полуподвальном помещении, куда свет изредка проникал через мелкие трещинки в цементе по меж камней, а основным его источником были свечи, которые, сгорая, оставляли за собой лишь пятно воска, царил полумрак. Спертый воздух со скрипом проникал в легкие, заставляя задыхаться, словно кто-то сдавил горло в отчаянной попытке сломать шею, вырвав шейные позвонки. И было так тихо, что и вовсе казалось, будто тут никого нет, но три силуэта, которые можно было разглядеть, если лучше присмотреться, опровергали эту догадку на корню. Грудь тяжело вздымалась, сердце в бешеном танце гулко било о ребра, словно желая проломить грудную клетку, а руки грело нечто теплое. Тяжесть, что чувствовали колени, будто током проходила по телу, извещая об этом каждое нервное окончание до кончиков пальцев. — Киллуа? — собственный голос пустым эхом пронесся по помещению, отдаваясь в мозгу отголосками тупой боли. Взгляд расфокусированный, дыхание сбито, резь в каждой клеточке мышц извещает о том, что пора бы заорать в голос от болевого шока — сознание медленно пустеет, как вода неумолимо вытекает из огромного резервуара. Здравый рассудок затуманивает некое чувство, до боли знакомое, настолько, что Гон готов вонзить в свое тело тысячи иголок, лишь бы заглушить его — отвратительное, тянущее, что заставляет зубы крошиться от невыносимости реального бытия. Руки все еще греет нечто, жидкое, очень теплое, что огромным пятном расползается по каменному полу, в невидимую ловушку окружая ничего не соображающего мальчишку. А та тяжесть на коленях, от чего-то лежащего на них, кажется, становится все меньше, заставляя кончики пальцев дрожать как в лихорадке. — Киллуа, почему ты молчишь? — кровь в бешеном темпе бьется в висках, а адреналин заполняет сосуды, невидимым ядом проносясь по всему телу — Фрикс слышит собственный голос отстраненно, словно это не его губы двигаются, произнося заветную фразу, словно не его голосовые связки работают, издавая последний звук. — Киллуа, не молчи же. Поднимайся, пойдем наваляем тому ублюдку, — дыхание сбивается все больше. Глаза расширены до предела, а зрачки затуманены некой пеленой осознания невозможности происходящего, как у наркомана, последние секунды которого вот-вот будут сочтены, но тот, не понимая ничего, вновь шарит рукой по полу в отчаянной надежде найти еще дозу. — Ну же, вставай, — взгляд сам собой упал на лицо друга, которое было так же бело, как и всегда. Улыбка сама наползла на лицо, дрожащими уголками губ становясь все шире и шире. То липкое, отвратительное чувство закрадывается в грудь все дальше, выедая там дыру, словно паразит, который обрабатывает мертвое тело, способствуя гниению. Лежащее тело было покрыто тысячами отвратительных шрамов, похожими на рваные швы, которые опоясывали каждый миллиметр сероватой кожи. Вывернутые худые конечности походили скорее на засохшие ветки деревьев, чем на некогда красивые и изящные руки. А длинные пепельные волосы были распластаны по полу, прикоснувшись к которым оставался лишь жалкий плешивый клок на руке. Кайто молчал. — Почему ты молчишь? Обиделся что-ли? Киллуа, ну я же не специально подставился под тот удар, — улыбаясь, произнес Гон, где-то в закоулке рассудка вспоминая, как Киллуа забавно надувал губы и недовольно щурился, если Фрикс получал малейшее ранение. А после еще долго не разговаривал, в конце концов просто обнимая Гона и прижимаясь всем телом, желая почувствовать что вот он, тут, настоящий, теплый, живой — его Гон, который ни за что и никуда не денется. Длинные волосы скрывали ту часть лица, где глазные яблоки уже сгнили, оставляя за собой лишь пустые глазницы с копошащимися внутри червями. Лишь открытый рот и приподнятые скулы выражали агонию. Знакомое до боли тело лежало неподвижной куклой, а кожа, покрытая гематомами, если к ней прикоснуться, начинала рассыпаться и проваливается внутрь гниющего тела, отдаваясь в носу запахом тухлой плоти. Кайто не двигался. — Вставай же, Киллуа, в следующий раз обещаю быть аккуратнее, — в воспаленном сознании билась единственная мысль извиниться перед Киллуа за свою неосторожность, а безумная улыбка все шире просматривалась на детском лице. Пульс бьется где-то в гортани, отдавая в виски. А после приходит покой и умиротворение. Ничего больше не имеет значения. Разум ломается, грани стираются, мысли превращаются в бесцветную хаотичную массу. Нечто сдавливало мозг, доводило до безумия, надламывая внутренний стержень. — Ты всегда был букой, — словно нечаянно проговорил Фрикс, желая разговорить упрямого парня, который, когда обижался, мог и целых два дня не произнести и слова. Гулкого стука собственного сердца больше не слышно, так же как и сбитого напрочь дыхания. — Киллуа… Только тишина. — Киллуа… Осознание никак не хочет пробиться в мозг через защитные барьеры. В пространстве доносилось лишь тихое кряхтение где-то в угле, недалеко, неблизко — а может его и вовсе не было — определить было очень сложно, да и не хотелось. Можно было заметить, как тот, третий силуэт, отчаянно царапает короткими ногтями каменный пол, захлебываясь собственнной рвотой и содрогаясь болевых конвульсиях. — Киллуа, хватит дуться, скажи же что-нибудь, я уже извинился, — обезумевший взгляд сам упал на прекрасное лицо, где сейчас безжизненной маской отчетливо застыла гримаса ужаса. Белая кожа, казалось, стала еще белее, и рука сама потянулась к щеке, проводя по ней ладонью, касаясь окровавленной глазницы и поскользила вниз — к кадыку, где шея была неестественно вывернута; ладонь касалась чего только можно: ключиц, груди, живота, чувствуя в районе солнечного сплетения на теле Киллуа нечто очень-очень мягкое… Настолько теплое, скользкое и нежное, что хотелось сжимать это в руках… Взгляд Гона опустился в то место, и Фрикс виновато улыбнулся, заправляя часть выпавших наружу кишок обратно, бережно проводя рукой по сделанной работе. Грудная клетка была разбита, и оголенные ребра торчали из-под кожи, где виднелось сердце. — Ты настолько мне доверяешь, что решил открыться? — нервно усмехнулся Гон, после обеспокоенно смотря на свою красную ладонь. — У тебя кровь, нужно быстрее показаться Леорио, — Гон осторожно придерживал одной рукой опавшую в неестественном положении голову, а второй накрыл дыру в теле, пытаясь остановить алую жидкость, но уже совершенно не чувствуя, как кровь выливалась из тела, проходя мимо сжимающих рану пальцев, и густой алой жижей стекала на пол. — Он мертв. — два слова, отдающиеся колкой болью где-то в районе сердца. Казалось, вместо крови в венах течет жгучий свинец, заставляя застыть на месте, открывая рот, словно рыба, из-за невозможности заглотить хоть немного воздуха. Горло сдавило в рвотных спазмах из-за невозможности орать, срывая голос. Казалось, что позвоночник с корнем вырвали из тела, периодически вспарывая грудь и вынимая еще не принимающие кислород легкие. Слюна текла по подбородку, а руки задрожали в спазмах. «Кайто не мог умереть. Нет, он бы не проиграл. Он сильный, он непобедимый, он не мог так просто…», — а мысли бешеным потоком проносились в мозгу, после словно опускаясь куда-то вниз, там, где до них не добраться даже через всеизвестные пытки человечества. — Почему ты его не лечишь? Почему Доктор Блайз лечит твою руку, а не Кайто? Ты разве не собираешься его лечить?.. Почему же?.. — Киллуа, сколько ты еще будешь дуться? Ты же знаешь, как мне больно слышать твое молчание, я же тебя люблю, — Гон осторожно наклонился, сцеловывая с холодных недвижимых губ алую запекшуюся кровь и еще некую белую массу, которая отзывалась привкусом подгнившего мяса и еще, чем-то более кислым. Фрикс проникал языком в чужой рот, вспоминая, что Киллуа нравилось, когда он брал инициативу, хоть тот никогда и не признавался в силу своего характера. Гон ощупывал руками вывернутые суставы чужого тела, нежную, бархатную, уже чуть прохладную кожу, испытывая небывалый экстаз. Внизу паха начал скапливаться знакомый жар, как бывало всегда во время их близости. Некогда изящные движения становятся механическими, словно не он управляет своим телом, словно не он сейчас испытывает блаженную пустоту, а лишь некий муравей-химера сделал его своей покорно марионеткой. — Я так тебя люблю, — словно в забытие поговорил Гон, губы которого двигались скорее по инерции. Запах крови уже заполнил помещение, вызывая лишь рвотные рефлексы, но Фрикс продолжал целовать, гладить, щупать, не замечая ничего во круг. Но внезапно тело, лежащее вдалеке, оглушительно вскрикнуло, отдаваясь звенящей металлической болью в ушах. Гон с тоской оторвался от тела под собой, переводя взгляд с безумной улыбкой туда, где валялся окровавленный человек, больше похожий на полумертвый кусок еле дышашей плоти. Фрикс осторожно положил Киллуа, проводя ладонью по некогда белым волосам, и после тихо произнес: — Я сейчас вернусь. Медленно подошел к мужчине, который захлебывался в собственной крови, слезах и рвоте, выкрикивая бессвязные речи, таща полуразрезанное тело, еще пытаясь отползти от парня, на лице которого не было ни единой здравой эмоции, а лишь чистое безумие. Угнетающая аура наполнила все вокруг, а губы, которые были растянуты улыбкой в тридцать два зуба, зашевелились, выдавая хрипловатые звуки: — Я придумал, как ты умрешь, — а дальше лишь неразборчивый шепот. Слова неумолимым потоком слетали с растянутых в улыбке губ, прорезались в темноте, словно выжженное клеймо, как приговор, после чего последняя свеча потухла, оставляя лишь темноту внимать последним отчаянным крикам человека, труп которого больше никто не смог найти на обугленном пепелище.