Экзорцизм

Его называют Психом. Он необычайно высок и всегда смотрит на оппонента исподлобья. Док предлагает ему присесть и рассказать, что его беспокоит. Вдумчиво слушает, помечая в блокноте всё, что он говорит, потому что никогда раньше не слышал подобного. Псих жалуется на нервные срывы, на то, что постоянно кричит на всех, и то, что психически неуравновешен. Ему приходится заниматься разгрузкой товара после работы на станках, чтобы достаточно утомиться, несмотря на то, что он ненавидит и терпеть не может свою рутину. По ночам он мучается бессонницей, а по утрам едва находит в себе силы, чтобы встать. Обычно Док пишет про таких «Интересный случай», но Псих не просто интересный. Он очень интересный. Док не замечает, как поддаётся банальному любопытству и назначает ему приём. А затем ещё и ещё. Незаметно Псих перебирается в гостевую, позволяя доктору следить за его состоянием на постоянной основе. И единственная, кто волнуется за всеобщее спокойствие, – жена Дока.

***

Все в городе давно поговаривают, что в этом юноше поселился демон. Хованский слушает внимательно, с профессиональным пренебрежением, кивает, когда это требуется, и обещает разобраться с этим бесноватым мальчишкой в кратчайшие сроки. Ему, в общем-то, наплевать. Платят – будет сделано. Он не придаёт этому должного значения, потому что почти уверен в том, что с лёгкостью с этим справится. Но когда он в первый раз видит этого человека (?), кровь стынет в жилах. Его пронзает свирепым взглядом ядовито-зелёных глаз, и Хованский видит, как в юноше просыпается дикий зверь, а может быть, что похуже. Здравый смысл начинает сдавать позиции, азарт – преследовать. Он проводит над фолиантами дни напролёт, спит по четыре часа, а затем срывается на снующую под окнами малышню. Но от пыльных книг, в сущности, никакого толку: ни один трёхтомник не располагает знаниями, описывающими это существо. Хованский растерян. Никогда прежде подобного не случалось. Он понимает: обычные методы не сработают, не стоит даже пытаться. Это значит только одно: нужны методы необычные. Пара таких как раз есть у Хованского на примете.

***

В докторском доме его привечают непривычно холодно. Жена Дока застывает на пороге, хватаясь рукой за дверь и постоянно оглядываясь через плечо, словно боится, что в любой момент кто-то появится из-за спины и кинется на неё. Когда же Хованский спрашивает, всё ли в порядке, на дне женских глаз поселяется первобытный страх. – Вам лучше уходить, – бормочет она, переступая через порог и себя. – Пожалуйста, уходите... И возьмите меня с собой! – Что с Вами? – хватая её за плечи, осведомляется Хованский, пытаясь узнать в этой женщине, напуганной до смерти, жену своего лучшего друга. Весь её вид указывает на то, что несколько ночей жена Дока промаялась без сна. Нервная, всклоченная, теперь она говорит тише и ходит быстрее. Но Хованский не может понять, что же произошло за столь короткий срок, чтобы из бойкой женщины она превратилась в ходячий призрак. – Что здесь происходит? – доносится из коридора, и женщина кидается Хованскому на шею, испуганно смеясь и целуя его в щёку, будто самого желанного гостя в их доме. Руки дрожат. Она боится. Он отстраняет её от себя так, чтобы жена Дока оказалась сбоку и на несколько шагов позади, если понадобится спрятаться за мужской спиной. Хованский ждёт многого, но когда высокая фигура выступает на свет, теряется даже он. Вот так вот. Причина их с женой доктора недосыпа предстаёт во всей своей красе, недоверчиво прищуриваясь и поджимая губы. Да, эти глаза тяжело забыть. Очевидно, Психа боятся не просто так.

***

Хованский поселяется у доктора под предлогом терапии, необходимой его жене. Тот сразу же соглашается, рассеянно кивая и отводя Хованского за локоть в сторону. Вид у него помятый, но вполне умиротворённый – просто устал от работы, только и всего. – Всё практикуешь? – заинтересованно-вежливо спрашивает он. – А ты всё занимаешься всякими, – беззлобно хмыкает Хованский, снисходительно улыбаясь. Бывшим коллегам редко когда удаётся сохранить былую связь, но Док и Хованский, пожалуй, являются исключением. Их связывает много вещей: студенческие годы, тёмное прошлое, вереница пациентов, прошедших через них. Никогда не знаешь, в какой момент дорожки сойдутся снова. Теперь у них снова имеется общий пациент, но лучше Доку об этом не знать. Женщина проскальзывает мимо них, неуверенно заправляя волосы за ухо, и её белое, похожее на бумагу лицо является на свет. Хованский с Доком переглядываются и ласково просят её присоединиться к ним. – Ей нужно принять лекарства и хорошенько отдохнуть, – заключает Хованский, помечая что-то в протянутой Доком записной книжке. – Я прослежу. Затем кивает ему и возвращает книжицу в недешёвой обложке – подарок – в мужские руки. Иногда женщина делится с Хованским переживаниями, что муж не уделяет ей достаточно времени. Но если бы она увидела ежедневник, исписанный своими симптомами, возможно, её мнение бы резко изменилось.

***

Несколько первых ночей в докторском доме проходят на удивление спокойно. Это незамедлительно вызывает у Хованского подозрения: сны жены доктора кошмарные и тревожные, но она совсем не кричит и не ворочается. А наутро на дне уставших глаз золой оседает всё, что им снилось. Хорошего в этом нещадно мало. Хованский не может игнорировать то, что творится с ней, поэтому приходится идти на ухищрения. Он усаживает вновь не смыкавшую глаз женщину перед собой и мягко сжимает её плечи. – Когда я скажу раз... – льётся низкий голос, и жена Дока погружается в тихий, по-настоящему безмятежный сон. Теперь он может приступить к делу. Хованский старается не подавать виду, что на самом деле он здесь из-за Психа. Док был прав, когда отметил в своём блокноте, что он интересный тип. Проблемы с самоконтролем, вспышки гнева, сменяющиеся непродолжительным спокойствием, жуткая усталость. Сложно не догадаться, о ком речь. Но Хованский не может позволить себе списать всё на детскую травму, даже если она и есть. Детская травма не доводит бедных женщин до обморока и паранойи. За всем этим стоит что-то определённо большее. Он привык видеть вещи глубже. К сожалению, приглядеться к Психу не так-то просто. Этот человек недоверчив, особенно, когда речь заходит о шарлатанах вроде Хованского, но даже сей факт не мешает проанализировать его и разложить на отдельные составляющие. Утром Псих брился и громко выругался в ванной. Зашёл на кухню, прижимая уголок газеты к щеке, и был угрюм. Но, когда жена доктора предложила ему обработать рану, отмахнулся и скрылся, невнятно благодаря. Псих никогда не подпускает людей ближе необходимого. На то у него есть необъяснимые, свойственные всему человеческому мотивы. Но это существо... Оно определённо знает, что к чему. Хованский просто уверен в этом. Люди не умеют воздвигать стены, которые могли бы их спасти. У них хватает самомнения думать, что они могут сделать это, но когда их крепость начинают брать штурмом, её фундамент рушится как карточный домик. Печальная картина. С другой стороны, никто и не говорил, что Псих – обычный человек. В этом у Хованского не остаётся никаких сомнений. Неоттёртая полоска крови на бритве дегтярно-чёрная.

***

– Ты ведь понимаешь, что сеансы Дока тебе не помогут, верно? Хованский возникает из-за спины столь неожиданно, что Псих чертыхается в сторону. В его глазах мечется испуг и тает неосознанное удовлетворение. Существо, засевшее в нём, хочет поиграть. Партия исподтишка, как игра в карты, слишком азартна. Как можно устоять? – Это не твоё дело, – огрызается Псих, беря себя в руки. – Ты только тянешь деньги с наивных дурачков и обводишь их вокруг пальца. Внушаешь им, что проблема решена. Думаешь, я не знаю, почему Док практикует один? В глазах Хованского загорается недобрый огонёк. – И почему же? – ухмыляется он и приближается к Психу в несколько шагов, оказываясь нос к носу. – Давай, расскажи, мне интересно узнать. Псих пытается отступить назад, сохраняя невозмутимый вид, но встречает стол на своём пути и понимает, что загнан в угол. – В городе много чего болтают, – упрямо шипит он, хмыкая и пытаясь тем самым доказать своё превосходство. – Сложно долго хранить в секрете такое. Кто же виноват, что у одного из докторов поехала крыша и он занялся какой-то сомнительной дребеденью. Только чокнутый мог потерять работу из-за древних суеверий. Проклятия, демоны... Всё это ерунда. – Ты так уверен? – усмехается Хованский, и Псих напрягается каждой клеточкой тела, переставая дышать, когда он вкрадчиво произносит: – Тогда кто же ты? И в этот момент случается то, о чём Хованский не мог подумать. Псих со страшным рыком кидается навстречу, сжав пальцы на шее и вбивая его в шкаф. Вот она, человеческая слабость – Хованского ослепил азарт, и он упустил из виду столь очевидный исход событий. В одном Псих оказывается не прав: быть может, Хованский и потерял место в госпитале, но доктором от этого быть не перестал. Шприцы с успокоительным всегда при нём. И не только для пациентов.

***

Псих просыпается в полумраке. Маленький огонёк пляшет в кромешной мгле, и тусклый свет, отбрасываемый свечой, облизывает стены словно голодный хищник. По спине начинает бежать холодный пот. Что-то происходит. И это ему совсем не нравится. Псих пытается подставить затёкшие руки, чтобы оторвать лицо от матраца, как вдруг понимает, что связан. Осознание бьёт его хлеще любой пощёчины, и он со всей силой дёргает запястьем куда-то в бок. Что-то металлическое жалобно звякает в трепещущей тишине. Дело дрянь. Стук штиблет отдаётся в ушах знакомым клокотом. – Занятно, – несколько удивлённо произносит Хованский, склонившись над ним. – Не думал, что это сработает. Так значит, заговоренное серебро способно останавливать одержимых. – Чего ты добиваешься? – ядовито отплёвывается Псих, оглядываясь через плечо. – Всего-навсего выполняю свою часть сделки, – разводит руками Хованский, стаскивая перчатки. – Ты ошибся, приняв меня за простого шарлатана. Я вовсе не простой. – И поэтому носишь транквилизатор? – самодовольно хмыкает Псих. – Кто не без изъяна? – фыркнув, возражает Хованский. Он подходит к столу и начинает греметь ножницами, склянками, чем-то бумажным и ветхим. Псих пытается уследить за его движениями и понять, что тот намерен делать. Их забава перестаёт казаться такой простой. – Очень глупо предполагать, что эта уловка сработает на мне дважды, – наконец произносит Псих. – Может, и нет, – постукивая по шприцу, отвечает ему Хованский. – А вот лошадиная доза – очень даже. На всю комнату раздаётся страшный хруст. От неожиданности Хованский вздрагивает, едва не выронив пузырёк, и поворачивается к нему, в тот же миг застывая. Псих смотрит тем самым взглядом, что в их первую встречу – нечеловеческим, озлобленным на весь мир. Его зелёные глаза выжигают в Хованском дыры. От этого хочется поморщиться, отвернуться, в ужасе закричать, словно в лицо брызнули кислотой, но Хованский стоит, не отводя взгляд в сторону. – Ты копаешь не истину, – похрустывая вывернутыми шейными позвонками, хрипит Псих, – а свою могилу. Хованский ничего не отвечает, сжимая в руках фолиант. Комната наполняется сиплым шёпотом, и тело отрывается от постели и поднимается над матрацем, начиная парить, будто раскачиваясь на волнах. Ядовито-зелёные огни в последний раз злобно сверкают над головой. А затем раздаётся истошный крик.

***

Жена доктора просыпается, резко сев на кушетке и испуганно комкая в руках рубашку. Она щурится, пытаясь понять, где оставила очки, но, к счастью, нашаривает их лежащими неподалёку. Атмосфера в доме кажется ей другой. Так ощущается раннее утро, когда все: люди и их самые жуткие кошмары – ещё спят. Женщина осторожно спускает ноги на пол и крадучись пробирается по коридору, оглядываясь по сторонам. На смену прежнему страху приходит странное облегчение и любопытство. Она вежливо стучит и заглядывает в гостевую, слегка приоткрыв дверь. – А, это Вы, – отворачиваясь от распахнутого окна с сигарой в руке, облегчённо вздыхает Хованский. – Не стоит, – строго складывает жена доктора руки под грудью. – Потушите немедленно. Я не позволю провонять табаком коридор. – Тише, – примирительно произносит мужчина низким, глубоким голосом, кивая головой в сторону. Там, на кровати, свернувшись в позе эмбриона, с блаженным выражением на лице посапывает Псих. От неожиданности женщина, забыв про все нотации, прикрывает ладонью рот. Эта картина странным образом успокаивает. – Не стоит его будить, как думаете? – Да, – неожиданно соглашается жена доктора, сочувственно улыбаясь. – Он выглядит изрядно уставшим. Скажите мне, как он проснётся. Я заварю нам чай. – Всенепременно, – кивает Хованский ей вслед и обращается к дремлющему Психу, едва за женщиной закрывается дверь. – А она была спокойней, пока ты... В ответ разносится сонное бормотание.

***

– Терапия приносит свои плоды, – отмечает Док, добродушно улыбаясь и откладывая в сторону ежедневник. – Признаться, я опасался, что результат будет достигнут ещё нескоро. – За медицину? – ухмыльнувшись, предлагает Хованский тост. – За медицину, – соглашается с ним доктор и придерживает руку товарища, чтобы договорить, – и за тебя. Я отблагодарю, как только закончу оформлять его дело. В нём есть некоторые моменты, которые меня смущают. – Медицина может знать не всё, – пожимает плечами Хованский, – но многое. – Тост, – Док, лязгнув стеклом, смеётся глазами, и по его лицу стремительно разбегаются лёгкие морщинки. Хованский смакует алкоголь, перекатывая его во рту, и запрокидывает голову, уставившись в потолок. В доме доктора всё, кажется, встало на свои места. Ему больше нечего делать здесь, но, пока он гостит, нет острой необходимости шляться по пабам, просаживая пенсы на пинту пива. Хованский встаёт из-за стола, со скрипом отодвинувшись на стуле, и уходит в кабинет доктора. Там лежат его вещи: саквояж и фолиант. Ему нужно сделать пару пометок на страницах: не один Док ведёт историю болезни Психа. Хованский обмакивает перо – ещё один подарок Доку от какого-то пациента – в чернила и вдумчиво выводит буквы:

Как показал сеанс, бесу пришёл...

Хованский чертыхается, порезавшись о страницу, и не успевает облизать палец, как чёрная капля стремительно падает вниз. Он подхватывает её пером и выводит последнее слово, неотличимое по цвету от предыдущих:

конец.