Досчитай до трех

И вот опять… Ты взрослый человек. Просто досчитай до трёх. День первый — уныло, за пятым левым ребром дёргается нерв, наматывается, ноет. Во сне доктор пытается поговорить, но разговор не вяжется. Нужно три дня, чтобы начало заживать. Проверенный веками рецепт старых сельских докторов. День второй, а время густое как рождественский пудинг — не идёт, не проталкивается — размазывается. Но после полудня становится легче — экватор пройден. МакКою снятся карты неизведанных звездных систем, в которых гуманоидам решительно нечего делать, снятся навигационные приборы, в которых он ничего не смыслит. Боунс просит Пашу объяснить, как все они работают, но тот отмахивается. Смутное чувство обиды просачивается из сна в реальность, и утром глава медслужбы чувствует на языке какую-то фантомную горечь. МакКой велит себе не усложнять и перечисляет шепотом, о каких заболеваниях может говорить горечь во рту: «Гингивит, дисфункции печени…» День третий — внутричерепная тишина уже привычна. Сегодня ждать — как ждать новогодней ночи, целый день с ясной целью на виду. Судороги нерва за пятым левым ребром достигают апогея и затухают. Скоро полночь. Экран падда загорается, доктор пытается держаться как можно небрежнее, но пальцы дрожат. В каюте темно, он один, и некому заметить, как дыхание предательски сбилось. Закалённый многолетними перепалками со старпомом, Боунс прилежно делает вид, что ему все равно. Усталый мужчина проходит мимо стола, как бы случайно и между делом, бросая взгляд на подсвеченные буквы: «Как вы, доктор МакКой?» «Твою мать…» Боунс трет сонные глаза сухими ладонями, будто когда отнимет их от лица — сотрутся и его морщины, и сообщение в падде. «Черт побери, Паша… Какого русского хрена ты не спишь по ночам?» МакКой наконец сдается, цепляет падд, читает, перечитывает, затем с тоскливым хлопком грохает прибор на стол и начинает мерять шагами каюту. «Ты как гнойная рана, Пашка… Ты же бестолочь просто… Не даешь зажить, едва возьмётся рубцом — раздираешь…» Экран светится и не гаснет, доктор растерянно прячет глаза, стараясь смотреть куда угодно, только не на голубоватый свет и короткую черную линию из букв. Взгляд цепляется за дверь, сразу за ней начинается утлая привычная реальность, может стоило бы выйти прогуляться, дабы очистить голову? Но неохота покидать уютной тьмы собственной каюты. За дверью все знакомо и ничего нового нет. «Надо очень крепко за что-то держаться, чтобы не соскользнуть в омут. Днём-то проще, а ночью — уцепиться не за что. Кирк — и тот спит, катаклизмов меньше. Так что, не пиши мне по ночам, Пашка. Пожалуйста…» Он и вообразить не может, чтобы его мысли однажды превратились в слова. И отвечает. Они говорят несколько часов, затем взгляд отвлекается от экрана падда и находит халат, скользит по стопке медицинских карт экипажа, останавливается на форме. Боунс вспоминает, кто он. Старый уставший сельский врач. Главе медслужбы становится не по себе, становиться стыдно, потому что ничего такого не может случиться в его вселенной, что хоть как-то заполнит внезапно появившееся место. Странный мальчик опять входит в его личное пространство без разрешения, МакКой противится как может, но в уголке души четко за третьим — пятым левым ребром расцветает сад. Настоящий сад, со звенящими ручьями, феями и прочей сказочной ерундой, дивными переливами росы на кончиках травинок и ажурных паутинках, таинственными тенями в чащах, солнечной негой на лужайках... Вот только все каждый раз идет не так. Каждый раз наступает тишина, сад вымирает, а заполнить оставшийся безжизненный пустырь — нечем. С Боунсом ничего не происходит. Ничего, что было бы насколько же ярким. Все его сверхновые горят тускло. Доктор подталкивает пальцем плещущий янтарем стакан, к одному краю стола, к другому. Вообще-то, он развил в себе должную степень сдержанности, он умеет отвлекаться, а если не выходит — ампутировать тревожные чувства-мысли под алкогольным наркозом, он профессиональный хирург. Что-то дало сбой в этот раз. «Не пиши мне, Пашка», — Боунс заклинает стакан как лампу с джинном, — «Дай мне зарубцеваться… Никакой ведь души на тебя не хватит…»