Привет, Чейзи

      — Привет, Чейзи, родители дома?       Каждый раз он хотел ответить, что родители дома. Что они всё знают, что он рассказал им, что теперь всё будет иначе. Что сейчас они появятся и надерут задницу любому, кто решит обидеть их сына. Хотелось выйти навстречу и посмотреть в глаза, и чтобы желудок не скручивало от этого «привет, Чейзи», и чтобы рука была твёрдой — собрать все силы, размахнуться и вынести челюсть.       Только родители ничего не знают и не узнают. И сил на удар не хватит — скорее, пальцы переломаются, с его-то ловкостью. И хочется выблевать внутренности и содрать с себя кожу. Тогда, может, побрезгуют и не будут трогать.       Он всегда приходит, когда родителей нет дома, но каждый раз спрашивает — на всякий случай. «Привет, Чейзи, родители дома?» — и пол под ногами становится густым, ноги увязают, и холодно, невыносимо холодно, так что даже дрожать нет сил.       Он произносит «нет» одними губами: ответ ничего не изменит, но он как будто бы обязан. Как будто чувствует, что это его долг. Так надо. Есть определённая последовательность действий, и нужно следовать ей, чтобы всё прошло как обычно.       Это нормально. Ничего страшного в этом нет. Наверняка у многих такое бывает.       — Честер!       — Как дела?       Тебе не интересно, как мои дела. Тебе не интересно, почему у меня изрезаны руки.       — Честер, пожалуйста!       — Пожалуйста, подай полотенце, — он моет руки яблочным мылом.       Мыло пахнет целлофаном и медицинскими спиртом, а на вкус как плесень. Он пробовал. Не мыло, конечно. Он пробовал его пальцы.       — Эй, ты выглядишь так, будто тебя сейчас стошнит, — он смеётся и вешает полотенце на крючок.       По ощущениям, Честера тошнит внутрь, и желудочная кислота выжигает грудь.       — Не загоняйся, Чейзи, — он треплет его по щеке. Пальцы влажные и пахнут яблочной плесенью.       Пальцы он всегда видел очень чётко. Лицо размытое, фигура невнятная, но пальцы — каждая линия, каждая микроскопическая складка кожи, каждая царапина, каждая песчинка под ногтем. Честер будто бы чувствует глазами рельеф этой кожи.       Он любит царапать спину. Тёмные полосы на болезненно серой, почти зелёной коже выглядят как следы пепла, когда проводишь тлеющей сигаретой по бетонной стене. Эти полосы делят тело Честера на автономные участки: тело болит кусками, и каждый из этих кусков не связан с самим Честером. Честер смотрит на всё со стороны. Это только тело лежит на ковре в чужой сперме.       — Мне не нравится, — на эти слова потребовалось четыре года. Или больше: Честер не помнит, когда всё началось.       Лицо по-прежнему размыто, но ладони замедляются, выдают удивление. Честер ждёт смерти и думает, что, наверное, не так уж это и плохо.       — Ты меня обманываешь, — пальцы проводят по внутренней стороне бёдер и останавливаются ногтями повыше колен. — Помнишь, как я трогал тебя на кухне, на папин день рождения? Ты улыбался мне тогда. Тебе нравилось. Тебе всегда нравилось, просто ты не хочешь в этом признаваться. Не трусь, Чейзи. Иди сюда. Открой рот. Тебе понравится.       Честер открывает рот и чувствует, что задыхается.       — ЧЕЗ, СМОТРИ НА МЕНЯ!       Не хочу, не хочу смотреть, не надо, дай мне держать глаза закрытыми, пожалуйста, прошу.       — СМОТРИ НА МЕНЯ!       Эти глаза внезапно чёткие. Тёмные-тёмные, широко раскрытые, чуть влажные. Честер падает в эту черноту, ни разу не страшную, скорее спасительную — когда ты мечтаешь провалиться сквозь землю и наконец проваливаешься.       Он молотит руками по полу, а Майк пытается поймать его за запястья и сгрести на себя трясущееся тело. Честер чувствует, что подбородок залит собственной слюной, а из глаз льют слёзы.       — Всё хорошо, Чез, всё хорошо, я здесь, я рядом, всё в порядке…       Честер хватается за плечо Майка, судорожно глотает воздух и изо всех сил кричит: долго, жутко, до боли раздирая горло.       — Пожалуйста… — выдавливает Майк, отворачивается и делает глубокий вдох — чтобы не запаниковать, Честер хорошо это знает.       Он замолкает, когда воздух в лёгких кончается. От собственного крика всё ещё звенит в ушах, а губы сухие как бумага. Тишина укутывает мягко, бережно, как мать укутывает ребёнка тёплым одеялом. После болезненных режущих звуков, заполнявших голову, эта тишина — долгожданная передышка.       Майк укачивает его в объятиях и осторожно гладит по голове. Честер не видит его лица, но чувствует, как движутся его губы, прижатые к взмокшему лбу. Что проговаривает про себя Майк, Честер не понимает, но это и не обязательно. Достаточно тепла его тела: тёплые руки, тёплые плечи, тёплая грудь, тёплое дыхание. А Честер холодный, будто только что пришёл с тридцатиградусного мороза.       — От одного до десяти, — очень тихо произносит Майк.       Честер закрывает глаза и шумно сглатывает. Горло всё ещё болит, во рту горько, а щёки онемели.       — От одного до десяти, — повторяет Майк, не меняя интонацию. — Сколько.       Эти слова уже давно перестали звучать как вопрос. Раньше, когда ещё можно было проследить какую-то динамику, Майк был менее скуп на эмоции: он мог разразиться гневной тирадой, а мог облегчённо вздохнуть и сказать, мол, вот видишь, всё не так плохо, есть чему порадоваться.       Честер смотрит в стену напротив и снова закрывает глаза.       — Десять.       Он чувствует дрожь, которая проходит по телу Майка. Хочет сказать: «Мне жаль» — но вместо этого зажмуривается ещё сильнее, и на глаза опять наворачиваются слёзы.       Майк знает, что это значит. Насколько по шкале от одного до десяти Честер близок к тому, чтобы сдаться. Насколько по шкале от одного до десяти он хочет умереть.       — Ты говорил, что тебе становится лучше, — с трудом проговаривает Майк.       — Я так думал, — шепчет Честер, утыкаясь лбом в его плечо. — Я правда так думал…       — Давай положим тебя в больницу.       — Нет, пожалуйста, не надо…       — Чез, это нельзя игнорировать.       — Не оставляй меня одного, — Честер вцепляется ему в плечо ещё сильнее и чувствует, как рубашка Майка становится влажной от его слёз. — Там будет ещё хуже. Пожалуйста, не оставляй меня одного…       Ему уже почти не стыдно: за последнее время Майк слишком часто видел его плачущим, и, кажется, Честер сам начинает к этому привыкать. К постоянным слезам, к постоянным жалобам, к постоянному ощущению собственной слабости.       — Ты уверен, что выдержишь тур? — Майк касается пальцами его подбородка и аккуратно, нежно приподнимает его голову.       Честер несколько раз моргает, глядя на Майка, и улыбается уголками губ.       — Мне это на пользу. Ты же знаешь.       — Знаю, — Майк слабо усмехается, поглаживая пальцами его щёку. — Но все поймут, если ты откажешься. Я пойму.       — Спасибо, — Честер шмыгает носом и улыбается ещё шире. — Мне станет лучше. Вот увидишь.       Майк знает, что это ложь.       — Конечно, станет. Я в тебя верю.       Честер улыбается, и это единственное, что нужно Майку. Единственное, во что он пока ещё может верить.