Я тебя согрею.

Холодно. Изуку очень-очень холодно. Поднимает голову и всматривается. Видны лишь крупные снежинки, медленно опускающиеся на волосы парня. Выдыхает и сильнее утыкается носом в шарф, попутно стряхивая с намокших волос снег. Вытягивает руку и пытается поймать медленно кружившую снежинку. В миг, когда кажется, что она вот-вот коснётся холодной ладошки парня, дует слегка заметный ветер и уносит её в бок, а глаза цепляются за новую, грозясь теперь её поймать. Сделав два шага назад, улыбнулся торжествующе. Подносит руку со снежинкой к глазам и завороженно рассматривает: маленькая и очень хрупкая, с множеством концов и переплетений, такая нежная и одинокая. Выдохнул, а её и след простыл: растаяла. Снова поднял голову и, сощурив глаза, начал выискивать новую. Приглянулась ему самая — по его мнению — пушистая, и Изуку отступил назад, в попытках успеть её словить. Не успел. Увлечённо следя за снежинками, не заметил сзади большой камень, и, споткнувшись, полетел в большой сугроб. Нисколько не расстроившись, парень улыбнулся ещё шире, откидывая руки и ноги. Начал рисовать снежного ангела. Изуку Мидория всегда, как ребёнок, радовался снегу и любил его. Любил его чистоту и невинность. Любил наблюдать, как он ложится сугробами на крыши домов, как покрывает весь город в белый цвет. Любил праздничное настроение, как все вокруг спешат домой быстрее, чтобы провести время с дорогими людьми. Изуку в общем любил зиму. А ещё он любил своего холодного друга. Холодным он был как и с правой стороны, так и в душе. Какое странное понятие — любить друга. После турнира они, вроде бы, сдружились (как казалось Изуку), но по-прежнему бОльшую часть времени он проводил с Ураракой и Иидой, просто потому что стеснялся подойти к Шото. Парень снова выдохнул, выпуская облако пара, и приложил руку к груди, вспоминая его. — Мидория! Что ты делаешь? — послышался голос, но парень его проигнорировал, списав всё на иллюзию. — Ты же можешь заболеть! — Волнительные нотки проскочили в голосе Тодороки, что заставило Изуку всё же повернуть голову. Он слышит это из года в год. От мамы. Он всегда любил проводить время на морозе, не имея привычки надевать шапку или брать с собой варежки. А теперь, когда он первый раз проводит Рождество в общежитие, с друзьями, его поучает теперь Шото. Хотя он, признаться, даже рад его сейчас увидеть. — Ты хоть бы шапку надел, — парень подошёл к Изуку, который всё ещё лежал в снегу, — вставай, — и протянул ему руку. Изуку приподнялся на локтях и удивлённо взглянул на парня, протягивая руку в ответ. Тодороки потянул его на себя, помогая встать. — У тебя руки холодные! — Шото обеспокоенно продолжил держать его, — а я и не подумал взять варежки. — Ты согрей. Изуку поздно понял, что произнёс это вслух. Мечты мечтами, но вот этот Шото, который сейчас стоит перед ним, может понять его совсем не так (а как тут ещё понимать?) и уйти, брезгливо сморщившись. Но он так не поступил. На удивление Изуку, парень взял и другую его руку, поднеся к своим губам, и выдохнул. По телу Мидории прошлись мурашки. Казалось, что и правда стало теплее только от одного прикосновения. Шото воспользовался своей левой стороной, посылая к чёрту обещание, которое сам себе и дал и поцеловал его руки. Вроде бы простое прикосновение губ, но оно и согрело парня. Теперь ему было жарко. Очень жарко. Хотелось снять не только шапку (которую Шото уже успел надеть на парня), но и куртку с рубашкой. Он просто горел изнутри от того смущения, которое его переполняло. — Теперь лучше? — Шото посмотрел на красного парня и улыбнулся, — тогда прячь их в карманы. Изуку последовал указаниям и быстро засунул руки в куртку, натягивая шарф до самого лба, чтобы скрыть своё смущение. А Шото стоял рядом. Он не развернулся и не ушёл, а просто встал рядом, соприкасаясь плечами, поднимая взгляд вверх. — Мне всегда казалось, что я похож на какую-то одинокую снежинку. Мидория удивлённо вскинул брови, насмешливо смотря на Тодороки. — Да, — тоже усмехнулся парень. — Все снежинки всегда летят вместе, но если задуматься — они просто нереально друг от друга далеки. Ты вот замечал, что они, при своём полёте, никогда не сталкиваются с другими, кружа по одиночке, отставая и догоняя друг друга. Вот так и я — одинокая снежинка, которая летит только к своей цели: я хочу стать героем, но порой мне кажется, что кроме этого меня в будущем ничего и не ждёт. Нет, я не жалуюсь; мой отец тоже герой, у которого была такая же цель, но смотри, он добился чего хотел, но остался один. Даже собственный сын его презирает. — Но зато ты довольно милая снежинка, — Изуку попытался пошутить, — тёплая с левой стороны. — Ага, — невесело согласился парень, — скорее растаявшая наполовину. Между ними повисла неловкая пауза. — Знаешь, — Мидория отошёл от Шото, чтобы стать напротив и заглянуть ему в глаза, — а я люблю зиму. — Это прозвучало немного не в тему, что показалось Тодороки даже забавным. — Потому что я люблю снежинки. Они не одинокие, ведь достигая цели, опускаясь на землю, они попадают в объятия других снежинок, покорно их ожидающих. Теперь очередь Шото заливаться румянцем. А Изуку, после того, как понял двузначность сказанной им фразы, снова уткнулся в шарф. — Я-я… имел в-ввиду, что… — естественно, он попытался оправдаться, объяснить, что он только хотел подбодрить друга, что всё не так, как понял он. Собирался объяснить, но не хотел, ведь это уже будет ложью. Шото потянулся к шарфу Изуку, который, по мнению того, был его спасательной крепостью, и стал развязывать его. — Тодороки-кун? — удивлённо пробормотал парень, — что ты делаешь? Я ведь замёрзну. — Я тебя согрею. Шото наклонился к смущённому парню, который теперь не мог скрыться и заглянул тому в глаза. В них читалось удивление, какой-то испуг и желание… Большое желание и нетерпение. Тодороки перевёл взгляд на губы парня, которые на вид были очень мягкими. Хотелось проверить: а на ощупь они такие же? Медленно, будто в замедленной съёмке, аккуратно и трепетно потянулся вперёд. Изуку же, опьянённый этой ситуацией, резко поддался вперёд, сталкиваясь с ним лбами, а Шото поскользнулся и, теряя равновесие, начал падать, потянув за собой Изуку. Теперь они вместе упали в тот же сугроб, весело смеясь. Изуку поднялся на локтях и навис над Шото, вспоминая, из-за чего они упали и в который раз заливаясь краской. Шото потянулся к шапке парня, поправляя её и проводя рукой по щеке. Руки у Шото всегда тёплые. Обе стороны, что удивительно. Переместил руку на затылок Мидории и потянул на себя, подаваясь вперёд. Губы у него оказались и правда мягкие и прохладные, что только придавало изюминки. Они оба слишком долго ждали этого момента, бросая каждый день заинтересованные взгляды в сторону друг друга. Но если Мидория стеснялся слишком часто обращаться к Шото, то Тодороки, в свою очередь, думал, что ему не интересен как кто-то больше друга. С ним всегда рядом была Урарака, которая не скрывала своей симпатии к Деку. Он же вроде бы тоже проявлял к ней интерес — по крайней мере так выглядело со стороны. Сминая губы в нерешительном поцелуе, Шото прошёл своим языком по его губам, а Изуку открыл рот от удивления, чем парень воспользовался, проникая внутрь. Мидорию смущало столь абсурдное положение; он боялся, что что-то сделает не так, чем расстроит Тодороки. Но Шото, судя по всему, не собирался обижаться, настойчивее обводя его десны и зубы. А когда их языки встретились — обоих будто током прошибло: хотелось ещё и ещё. — Э, двумордый и бесполезный! — Из подъезда общежития показался Кацуки, явно уже выпивший лишнего, — из-за вас, блять, у меня забрали виски, и если вы сейчас же не поднимете свои задницы и не подниметесь в гостиную, мне его не отдадут! Бакуго был пьян настолько, что его даже не удивила и не смутила ситуация, при которой он их застал. Это объясняет, почему у него отобрали выпивку. Изуку встал первый, и теперь он протянул руку Шото, счастливо улыбаясь. Они втроём вернулись в общежитие. Кацуки спиртное так и не отдали, сказав, что его долго не было, и они выпили всё сами, а Тодороки и Мидория всё время переглядывались, ожидая конца всего этого сборища и имея более интересные планы на эту рождественскую ночь.