Radical: Генеральские хроники

Кто видел тьму и познал ее, тот не боролся с ней, устрашившись Я выколю себе глаза и закрою разум, чтобы восстать и выстоять

Двадцать лет. Триста двадцать. Привыкнуть? Холодно, тщательно дозируя свои чувства, я застраивал стенами ненависти каждый день, перекрывал реки потраченного впустую времени, но они прорывали мои дамбы, устремляясь в океан несбывшегося и непрожитого. Там живым островком надежды плыл серафим и неизменно произносил одно слово: «unless¹». А сегодня он промолчал. Вышвырнул меня в объятья глухой зимней ночи с напряжённым лицом, без саркастичного напутствия, к порогу очередного коттеджа в пригороде Филадельфии. И у меня вдруг ёкнуло сердце. Нет права на ошибку. Нет права уйти отсюда ни с чем. Тот островок потонет уже завтра безвозвратно, я чувствую оставшееся время напрасно проливающимся сквозь пальцы, это последние его капли, мы на самом дне, в глухом тупике. Я угрожал. И умолял. Человек не вложил бы столько в один взгляд, не откопал бы в себе столько угрозы, отчаяния и неистовства. Но я давно превратился из человека в совершеннейшее исчадие ада, терзаемое всеми теми распрекрасными пытками, полагающимися закоренелым и нераскаявшимся грешникам, и ещё в придачу одной — пыткой нескончаемого лицемерия. Даже в красных облаках инферно, после своей смерти, я не был обнажён полностью, как того требовал приговор Владыки, я бессовестно укрывался моими союзниками в многослойные лохмотья лжи. Только спускаясь на лишенную благодати землю, я мог побыть абсолютно голым. И я подходил, срывая с себя мундир, срывая быстро, но без лишней суеты пальцев на пуговицах или молниях. Я больше не споткнусь, не расшибу лоб граблями отвращения и непримиримости, нарисованными в глазах этого упрямого мальчишки. И торопиться мне тоже больше некуда, мой самолёт без меня не улетит. Чарли… без меня не улетит. В это путешествие мы отправимся только вместе. Он скомкал одеяло, пытаясь подтянуть к себе ноги и забиться под стену, вжаться в самый угол кровати. Он боялся, как животное. И не отрывал от меня полубезумного взгляда. Однажды, всего однажды я позволил ему сделать со мной эту вещь. Так давно… а каждая деталь четко врезалась в память, да там и осталась, блестеть осколками, по очереди отражавшими то моё побледневшее до цвета мертвечины лицо, то эхо моих криков. Было мерзко и притягательно больно, до онемения всех конечностей, с кроваво тошнотворным привкусом глубоко в горле, в пищеводе. Процеженные сквозь эту кровь ругательства, дымка слабости, похожая на героиновую, злоба и боль, снова боль, чёртова боль. Как же меня трясло и разрывало от неё. Чарли. Надо повторить. Накрыл ладонью ком влажной разгоряченной плоти, открыто выпиравший из его трусов. Чем ты занимался, Чарли? Его ноги опять вытянулись, заняв всю постель, слабые и дрожащие. Выражение нестерпимой похоти, испуга, протеста и любопытства на преступно молодом лице. Но протеста — больше всего. Пусть что-то очень возбудило его ещё до моего появления, но так просто он не дастся. Не сдастся. Ненависть его рассудка поспорит с желаниями его тела. Это проблема? Это пустяк. — Я унесу тебя отсюда, только не шевелись. И на помощь не зови. Ничего тебе не придётся делать. И страшно тоже не будет. Я всё покажу тебе. Расскажу, но не словами. Ты увидишь — мир, каким он был сотворён для меня. Увидишь прошлое, наше прошлое. Всё, что должен был знать и помнить. — Нечего показывать. Я уже видел. — Что ты видел? — Это был ад. — О, ты ошибаешься, Чарли. Ты не был в аду. — А ты был? Я двинул ему коленом в пах. С силой приподнял, заставляя по-хорошему стянуть трусы. Свое несогласие с этим он выразил медвежьим рычанием, попытался ударить, отпихнуть мои руки. Пришлось всё на нём рвать. Снова придавил глухо ворчащее и сопротивляющееся тело коленом к матрасу, навис сверху, замечая, как мои чувства покрываются инеем безразличия, чтобы пропустить меня к черте, за которой начинается жестокость и насилие. Играем по-плохому. Чарли. Ты будешь меня. И будешь повиноваться. Нечего корчить ненавидящие рожи, нечего надеяться избежать меня. В моём лице к тебе десятки тысяч раз во сне являлась необратимость. Наконец она добралась до тебя наяву. Я прикажу одним движением рта, не издав ни звука — и ты послушно забудешь своё нынешнее дурацкое имя и очередную убогую жизнь, что даже тенью не напоминает твою первую настоящую… Я поперхнулся на излёте этой мысли, увидев над кроватью часть огромного красного крыла. Дэз здесь! Но зачем?! Через секунду я уже знал зачем. На меня нахлынула и сбила с ног немыслимая дерзость, а также полное бесстыдство, и какая-то ещё до дрожи в коленях бешеная возбуждающая чертовщина, заставившая чуть ли не ногтями сдирать оставшуюся на мне одежду в клочья, а затем вскрикивать, ударяясь головой: Чарли, на которого набросилось и окутало ровно то же самое, будто проснулся, без моего приказа вернув себе личность, вернувшись в прежнего себя… Возродился, вот так просто, без усилий? Что за безумие, наваждение, новый обман? Но даже если и да — в отличие от меня, он ни в каких сомнениях не тонул и не терялся. Что есть силы швырнул меня об стену, противоположную кровати, чтобы не медля кинуться следом, ещё раз грубо приложить мое ополоумевшее тело к стене, поймать в тиски и грубо разжать бёдра, до потолка задирая мне ноги, заставляя седлать его прямо так, опасно вися в воздухе. Я и повиновался, и орал про себя благим матом. Коварство пробудившейся памяти? Но как он мог так быстро вспомнить, кого он хотел незадолго до первой гибели — и насколько яростно хотел?! Нет, я не повиновался, где там. Оттолкнул Чарльза с болезненным стоном, вцепился ему в лицо, отобрал надкушенные пальцы, отталкивал снова и снова, но тщетно: бессильный, я размазан под его навалившимся телом по стене, девяносто пять килограммов чистого звериного «хочу». Серафим явно переборщил, заваривая из застоявшегося воздуха комнаты сильнейший афродизиак. И это было нечестно! Искусственно подстроено! Дэз, спрошу только раз: во имя дьявола на вашем верховном престоле — что ты творишь?! Я не просил такую помощь, я должен был вляпаться по уши в собственноручно заваренные неприятности, сам, сам! Крыло отворачивается в сторону, открывая мощный силуэт и свободно ниспадающие почти до пола волосы. Я точно поломаю себе шею, свернув башку, не в состоянии оторвать от него глаз. Пламенный идол. Не истинное божество на мраморном пьедестале, но ведь почти. Почти… Он рисует на лице устрашающую ухмылку, жутко кривящую и портящую его красивый рот — и исчезает. А злое волшебство остаётся. Торжество плоти остаётся. И меня повторно шарахает по голове — осознанием того, что это был не Дэз. Другой могущественный демон принял его облик. Тот единственный, что так обожает мучить смертных, обращая в распаленных животных, рабов своих и рабов первейшего инстинкта. Асмодей, змей-обольститель. Накинул львиную шкуру, оделся в пышную гриву, чтоб я поверил в его покровительство и добрую волю. Но змей при любых обстоятельствах остается змеем, многоликим властелином правды и лжи. Что если я угодил в очередную ловушку? С этим своим бессовестным желанием и сделкой, которая его исполнит. Очень дорого исполнит. Лимит отпущенных мне мыслей кончился, физически чувствую, как обрубаются их крепкие канаты, один за другим, и меня что-то вырывает из неприлично стонущего тела. Отдельным призраком я удивлённо взираю на себя: крохотная частица моего сознания осталась в мешке из мяса, кожи и костей, через неё я продолжаю ощущать «удовольствие», далеко шагнувшее за высочайший болевой порог, потому что Чарли… Проклятый секс с быком, который не каждая сумасшедшая критская царица² переживёт. Пальцы Блака, впившиеся в мои ягодицы до побеления, контрастно орошает кровь, он не дышит, а хрипит и словно хочет втолкнуться в меня целиком. А тяжеленная песня, разбудившая к жизни весь этот бардак, разврат и произвол грубой силы, достигла максимальной громкости, заглушила собой остальные звуки, вздохи, ругательства и страстный исступлённый шёпот. Она звучит в головах у нас обоих, в унисон. Сухими растерзанными губами я роняю, подбираю, вновь роняю и нахожу последние её слова. — Здесь всё… что ты мог взять, вдохнуть, вкусить и как-то ощутить. Ничего не осталось в целом мире, я ограбил его и обделил, чтоб подарить тебе сегодня, здесь, в этот час. — Генерал. Фельдмаршал… — наш секс уже не так болезнен и не особо опасен для жизни: ритмичные удары вгоняют меня не в гроб, а всего лишь в стену. Я не могу обвить торс Блака онемевшими и отнявшимися ногами, и он сам оборачивает их вокруг себя. Выпускает мой пострадавший зад из насильнических объятий, крупные ладони оставляют яркие отпечатки на моих плечах, пятна крови с дурманящим медным запахом. В голубых, но больше серых глазах волнами бушуют паника, вина и покорность, бьются о скалы моего возможного нарастающего гнева и холодной издёвки. Знаю, он отдал бы всё что угодно и ещё в два раза большее за право остановиться, просто остановиться, прекратить меня трахать. Но похоть, поднятая демоном со дна его души, неизмеримо сильнее: я слишком влеку его, я один, назначенный пожизненным проклятьем, Блак до сих пор даже сознанием своим не владеет в полной мере, цепляется за реальность через меня. Думает, что овладел сполна моей плотью, но это я… всегда владел им. — Что ты сказал? «Генерал»? Добро пожаловать на ночную вахту, Блэкхарт, — прошептал я довольным насытившимся кровью диктатором, но сам себя едва услышал. Откинул голову, упершись сильно болевшей макушкой в стену. Отдыхал так своеобразно от усилий не рыдать и не сорваться в новый крик. Потому что, чёрт возьми, мне больно и как будто я родился и прожил каждую долбаную секунду жизни с этой непреходящей болью. Ужасный, мертвящий, саднящий секс. Даже в порнофильме для самой взрослой и видавшей виды аудитории мы смотрелись бы жутко и порадовали бы только самых отпетых садистов, фанатеющих от серийных маньяков-убийц. Да какого хрена мне в принципе это могло понравиться? Я никогда не попрошу добавки. Никогда. Продолжай… пока можно сейчас. Продолжай. Надеюсь, я не сползу с этой стены в глубоком обмороке. Бугристые грудные мышцы приютили мои руки, я прижал их, безмерно усталый. Мы почти закончили, Чарли. Твои ищущие губы встречают мои, но не впиваются и не жрут мой полусдохший рот, а словно обнимают в раболепном поклоне. Ты боишься своего воинствующего диктатора, как боялся прежде. Разве можно причинить мне боль намеренно? Только твоему бычьему члену это разрешено, потому что у нас нет выбора. На протяжении нескольких жизней и смертей я томил и мучил тебя обещанием близости. Она твоя. Ты помнишь лучше меня, кто ты… раб. Но я не оттолкну тебя больше, мой раб. Не заставлю испытать прежнее унижение от отказа быть со мной, когда сексуальные утехи сами собой прервутся, когда сил на них уже просто не останется вопреки всем неутолимым желаниям. Я небрежно обнял тебя, припал к небывало вздувшимся венам на горле, догадавшись, что это единственное, чего ты ещё ждешь и чего тебе не хватает для завершения. Ты замер ювелирно вырезанной статуей, беззащитный и раскрывшийся, пролившись жидким и липким жаром внутри моего тела. Но в тот же миг меня отняли. И в быстро удалявшемся видении я наблюдал не без удовольствия, как ты рыдаешь, ударяя кулаком в пустую стену, где довольно смутно отпечатались кровавые очертания моих бёдер и ягодиц. Нет места возмущению. Я вновь в аду, роли поменялись, не нужно напоминать мне, кто я. Да, Блак наконец сдался, а я не успел насладиться законным триумфом. Ну и пусть? За двадцать лет я возвращался за ним так много раз и столько же раз терпел фиаско, что мог давно разувериться в себе и в удаче. Бросил бы напрасную затею, не водил бы за нос его, а Дэз — не водил бы меня. Я смирно опустил глаза в ожидании заветного вопроса: — Ну? Какой по счёту? — Восьмой. Восьмой Чарли. Или девятое перерождение, считая с первого, настоящего. — Полностью твой? — Не знаю. Я бросил его, дрогнувшего и надломившегося, в самый критический момент. Ты сможешь заставить его продать душу аду? — Я? Ты сможешь, любимый. — Как… Я же не демон. — Не демон, — ласково согласился серафим, — но склонять-то будешь ты. Нашёптывать самое главное. Искушать. И манить. И он пойдёт за тобой. Даже в ад. — А если нет? — У тебя ещё девять столетий наказания. Вдоволь времени, чтобы уговорить. — И когда наконец получится? Кто-то купит его? Как ты купил меня? — Нет. — А что? Дэз, ну скажи… — Зачем портить твою сказку? — Дэз, — только бы голос не изменил мне. Нельзя ни требовать, ни молить. — Ты захотел, чтобы он остался с тобой после смерти. Твой майор в вечности. — Я знаю, тебе смешно. — Ты не ответил, зачем он тебе. — Ты не спрашивал. — Потому что ты не можешь знать правильный ответ. Знать его весь. Ты подцепил острым ногтем краешек ответа. Озвучь его. Попробуй. — Я хочу быть демоном, Дэз. Втайне — ну, не от тебя, конечно — мечтаю об этом. А Блак… — я запнулся, боясь выразить в сомнении непозволительный для меня страх. — Вот именно. Ты не знаешь. Но упрямо тащишь его к себе. — Так зачем, зачем? Я вконец ослеп и, наверное, оглупел, но выбираю его снова и снова, позабыв о других. Открой же мне глаза! — Притянутой частью он войдёт в тебя. Не так, как в вашем возмутительном вечернем приключении без штанов и без морали, а… — он специально помедлил, проверяя, что я не сгораю от нетерпения. Ну, пока не дымлюсь. — Его душа вольётся в тебя, если тебе достанет внутренней силы и густоты мрака, чтобы поглотить её целиком. И когда срок наказания выйдет — тьма отплатит тебе за верность. Вы обратитесь в нового подданного Люцифера. Я чуть не оступился. Возликовав, сорвавшись, как с обрыва, в обетованные земли счастья и надежды. Лучистая серая сталь демонских глаз заставила спохватиться с ногой, уже занесённой для шага в бездну, и оледенеть. И радость скоропостижно умерла. Я разбил себе суставы, хорошенько вслушался в хруст разламывающихся коленных чашечек, и когда полностью облачился в очередной жутковатый костюм боли — переспросил ровно: — А если он недостаточно мой? — У тебя ещё девять столетий на то, чтобы исправить это досадное недоразумение. — И ты не удивляешься? — Это сделают за меня другие, молодые и восторженные. Скажут тебе, что такого никогда ещё не было. Первый новообращённый не из ангелов-перебежчиков — из двух смертных, людей. — Мы будем помнить? — Нет, вы сотрётесь полностью для рождения абсолютно новой личности. — Наши сознания исчезнут… Души тоже? — Сольются воедино. Но — да. Для рождения всегда нужна смерть. Это печалит тебя? Вот поэтому я не хотел портить сказку — тебе, а сам — лишаться уникального развлечения в долгосрочной перспективе. Знай, ты в любой момент можешь отказаться. Блак погорюет и снова помрёт. Я позабочусь. — Ты сволочь… Нет! — Чш-ш. Никаких эмоций. Это я могу иронизировать, саркастически плеваться, издеваться и распинать тебя, и вешать на колючей верёвке, сплетенной из твоих же волос. А ты — ласковая и покладистая игрушка палача. Помни: из-за ровно подстриженных райских кущей за тобой бдительно и злобно следят боевые евнухи, мечтая украсть у меня. Бдительнее и злее, чем ты воображаешь. Я еле удержал приступ смеха и поднял средний палец. Поднял повыше, без вариантов выразив, куда следует отправиться всем желающим отнять у серафима любимую игрушку. — Очень хорошо, — пробормотал он, наверняка думая, что я не услышу. — Ты справляешься даже с искушением чистой радостью… — и прогремел громко и властно: — На колени! — Слушаюсь… Дезерэтт, мой господин, — руки сами сложились передо мной кольцом. Я пригнул к ним голову, как следует пряча перекошенное болью лицо, на котором всё равно предательски расцветала и расплывалась улыбка моей вселенской благодарности.

~~~ The Ultimate End ~~~