Сколы

Изнутри черепной коробки нечто скребется, болезненно, проезжаясь по кости, как по стеклу, с неприятным скрежетом, от которого у него мигом разболелась голова. А, нет, не в черепной коробке, не настолько близко - на улице, нечто кромсает очередной фонарь, он почти уверен, что сейчас - тот самый, который всегда чихался светом, раз за разом заходясь в грипповой лихорадке, из-за чего ему в окне всегда мигало - уже нет, потому что нечто царапало пластик, проходя внутрь через глубокие сквозные дыры, как через податливый пластилин - бери, лепи желаемое. Ваня сидит у батареи, которая нихуя не греет, скорее инстинктивно, нежели от страха, давя тонкими и побелевшими пальцами на темя, сдерживая самого себя от того, чтобы поднять голову и посмотреть - скорее всего, чтобы увидеть последнее зрелище в своей жизни, и отпечатается в его глазах невнятное чудовищное. Хотя страшно было, конечно, но недостаточно для этой ситуации. А батарея ведь даже ледяная - отмечает он после того, как осознает, что его бьет мелкая дрожь, и ведь реально от того, что он пиздецки замерз, окно ведь еще открыто, а на улице не лето. Он ловит каждый звук, в горле пересыхает, нечто затихает, само прислушивается, молчит, жует стальными челюстями согнутое железо с дикой улыбкой от ушей до ушей - он однажды видел его, и у монстра были огромные треугольные зубы, которые кривились так, словно он на самом деле улыбался - ему, даже несмотря на то, что не видел. Больше Ваня увидеть это не пытался - и запечатлить тоже, чтобы показать другим, несмотря на то, что где-то предельно рядом валялась камера - не его, чужая, вдвоем было бы не так стремно, но ее здесь забыли, завтра утром заберут, когда монстр уже уйдет, и он будет тупым осоловелым взглядом в упор смотреть на фонарный столб и пинать его - одновременно целый и изломанный до основания, примерно также, как и он. Он прислушивается, но не слышит ничего, и даже смеет на мгновение поверить, что оно ушло, но уже улавливает тихое, омертвевшее дыхание - настолько омерзительное, что его передёргивает, оно пахнет гнилью и сыростью ночных питерских улиц, по которым он бродит, угрожая разорвать загулявшего алкаша - но только осторожно прислушивающегося к нему, может, все еще не осознав, что Ваня здесь, но чуя нутром, и всегда ходить по кругу, пытаясь уловить, что же тянет - не запах, только шестое чувство, заставляющее выть от безумного нетерпения. Что-то громко разбивается - возможно, это внутри здания, возможно, снаружи, но он почти верит, что это разбилась очередная лампочка - метафизическая, как и все повреждения, причиняемые нечто? Ваня цепляется за паутину мыслей, и она не рвется, а осторожно притягивается назад, позволяя за собой наблюдать. Осторожно идет по местами неровной, разной толщины, ветвям суждений, и все они ему слишком знакомы, потому что он, подсознательно или нет, но давно это обдумал, и даже сделал вывод - вот же он, торчит в самой середине мерцающим осколком стекла, и он тянется за ним лаской, не сразу ощущая, как палец неверно скользит по одной из многочисленных граней, на куске остается его кровь, блестящая и странная в неровных отблесках стеклышка, это очень забавно и дебильно, но он отстраняется, в миг передумав, и сует в рот окровавленный палец, который был платой за так и не достигнутое на достаточно сознательном уровне знание. Интересно, а если он выйдет на улицу, и нечто его сожрет, то боль и разорванное тело тоже будет метафизическим, а он-реальный останется овощем? Боль в порезанном пальце настоящая, он даже не понимает, обо что порезался на самом деле, и он полузадушенно всхрипывает от дикости самой ситуации, в которой перевернулась реальность и его сознание, но почти сразу затыкается, неловко прикрывая рот ладонью - нечто заткнулось, даже дышать перестало. Ване стало действительно жутко, когда он подумал о том, что его, может, даже и не в реальности, но сейчас разорвут на куски, покромсают, сожрут мягкое розовое мясо, и только оближутся на радостях, мол, наконец расколупал хитиновый покров какого-то доставшего придурка, замечательно, можно открыть охоту на кого-нибудь еще. Действительно страшно было тогда, когда нечто предельно тихо скребло окно в его комнату, настолько осторожно, что даже не проскребая насквозь, а лишь оставляя явные отметины, которые он действительно видит, в отличие от большинства признаков монстра, и, скорее всего, даже мог бы потрогать, проведя по внешней стороне стекла и нащупав шершавые дуги, но не уверен, сможет ли сделать тоже самое уже днем, несмотря на то, что он предельно трезв - перестал пить еще месяц назад, Слава охуел и почти обиделся, но смирился, и дал ему время побыть в завязке. Одновременно с этим, Ваня, слушая то, как на стекло с противным визгом остаются гигантские отметины, уже не уверен, что станет ли вообще возвращаться к бухлу, если даже на трезвую голову видится такое, что дало бы в ужасности фору и фильмам ужасов, и фэнтези, и фантастики. Нечто успокаивается - неужели поверило, что внутри никого нет, и не стало вскрывать его бедную квартирку, как консервную банку, в которой он единственный плавает в застоявшейся жидкой хуйне. Хорошо, хоть один - ловит очередную мысль, и цепью ассоциаций вспоминает, что когда он не один, то все в порядке. Может, очередная шиза? - нет, с головой у него все окей, не настолько же он пока ебанулся. Оно все молчит, и Ваня позволяет себе немного расслабиться и наконец дышит ровно, устало смотря воспаленными глазами вперед, но в коридоре ничего не было видно, хоть глаз выколи, одна темнота, но далеко не такая страшная, как темнота монстра с огромной улыбкой и акульими зубами. Его начинает действительно беспокоить то, что монстр не делает вообще ничего, но и не уходит - словно что-то ждет, долго и терпеливо, неужели утра, до которого остался от силы час? Хорошо бы, но Ваня предпочел бы, чтобы оно ушло прямо сейчас, потому что он дичайше хочет спать. На него почти накатывает почти апатия по поводу его существования - говно же жизнь, прочая хуйня, но ради треков ежи надо жить, наверное. Славе просто не понравился такая причина отсутствия на студии, как "помер от рук монстра, который час подряд линчевал его и сожрал мозги" - скорее, услышав нечто подобное, он фыркнет и скажет, чтобы завязывал с такой хуйней, либо поделился, раз так охуенно выходит. И ведь правда, молчит долго. Неужели издох? Было бы неплохо - наконец перестал бы превращать его жизнь в какой-то ебаный марафон с недельными недосыпами, из-за которых музло выходило еще более всратым, чем планировалось, потому что Ванин голос был совсем убитым и ненормальным - прям в тему последнему вышедшему Славиному альбому, жаль, что он отказался записывать фит для него, отговорившись чем-то около релиза ежи. Когда тишина становится уже напрягающей, он почти подскакивает от звука из прямо противоположного места - его собственная входная дверь оглушительно громко хлопает, и он хватается за голову от дикого шума в голове, поднявшегося следом за уже привычной мигренью. Он подслеповато щурит глаза, но они слезятся от того, что некто врубил свет в прихожей, и сидящий последние часы в тишине Ваня неспособен смотреть, а когда уже осторжно открывает глаза и поворачивает глаза, то Ваня - другой Ваня - подслеповато, не решив включить свет, шарит по полу в поисках своей камеры, и Фаллен, уже зная, где она лежит, аккуратно подает Охре его дитя. У Охры нет той типичной черной маски со скалящимся оскалом - он сам улыбается довольно осторожно, но приятно и естественно, и гнет где-то внутри черепной коробки Вани отступает на десяток шагов назад только из-за чужого смешливого взгляда. - Все хорошо, Вань. - сообщает он, осторожно целуя Светло в макушку, как ребенка. - Тебе надо выспаться, ты же как труп с этими кругами перед глазами. - Мудила. - скрежечет Фаллен. - тебе не идет эта напускная нежность, завались. - Не катит, так не катит. - пожимает руками Охра. - Но поспать тебе все равно надо. Меня ждут, мне же не надо петь тебе колыбельную, пока не заснешь? - Пошел ты. - отвечает Светло. Но в кровать ложится, самостоятельно понимая, что на самом деле надо, и даже прикрывает глаза, а потом ощущает, как его волосы мягко треплют, и недовольно морщится, мысленно посылая Рудбоя нахуй. - Завтра спишемся. - сообщает Ваня уже почти уснувшему Ване и осторожно закрывает дверь. Этой ночью к Светло больше не стучатся страшные монстры, и он наконец высыпается.