У Каспийского моря

— «Борода», я — Покрышкин, подойди ближе, почему отрываешься? — Сейчас подойду! Это были последние слова Фадеева, которые Александр слышал сквозь слабое шипение передатчика. Он всегда говорил, что вернется, но в последний раз у него этого не получилось. Вспоминая об этом теперь, сердце Покрышкина не наливалось безумной, щемящей болью как прежде — он стоял на берегу, всматриваясь вперёд, и темная, с алым отливом из-за заката вода едва-едва задевала ноги, но не мочила. Море — одна огромная и мощная волна, почти такое же, каким оно было летом сорок второго года, теплое и даже чуть манившее своей силой, из восхищения перед которой перехватывало дыхание. За спиной мелькали дальние огоньки Манаса — здесь было и плохое, и хорошее, веселое и печальное, а Покрышкин приехал сюда попрощаться. Вадим был необыкновенным, и всегда это знал — он ввалился в будничную жизнь их полка с хохотом, шутками на злобу дня, анекдотами и песнями. В первый миг, когда это случилось, молодые лётчики даже притихли, а двухметровый богатырь только и знал, что смеялся, поглаживал бороду и оглядывал их ясным взором своих светлых глаз, а Покрышкин приветствовал его хоть и сдержанно, однако радостно. Всё-таки ему принадлежала идея принять Фадеева в гвардейский полк. — Готов стать другом. Ну и силища, подумал Александр, пожимая ему руку. А потом, как увидел, что Вадим держал на плечах своих будущих товарищей, разрешив им проверить свою силушку, и вовсе иначе как богатырём окрестить его не мог, и летал он довольно характерно — стремительно, безупречно выписывая фигуры высшего пилотажа, носился меж облаков, распевая песни, без которых, как оказалось позже, жить не мог. И становился он в эти минуты таким настоящим, горланил арии от счастья, что собственная привязанность Покрышкина к небу начинала казаться ему ничтожной, но не чрезмерной, и Фадеева многому предстояло обучить. Вадим играл на гитаре уютными вечерами, теплыми или холодными, и вокруг него разом собиралась небольшая группа, братья Глинка созывали остальных, и никто не смел прервать или помешать богатырю раскатистым басом петь о сердечной тоске, о купеческих дочках, о русских полях, где трава на голу кожу как прохладный шёлк, и тепло родной земли для сердца — как рай, о росе, что усеивала каплями босые ноги, и о запахах летних трав, что пьянили не хуже любого спирта. И хоть синее море было больше его родной Волги, Фадеев не так сильно полюбил его. Зауважал неудержимую стихию и нередко отправлялся в одиночестве на лодке подальше от берега, и всё-таки ни на какие пучины не мог он променять могучую реку-матушку, что дала силы. — Море — оно и есть море, вряд ли когда-нибудь высохнет, — рассуждал Вадим, когда, бывало, наблюдали они за огромными волнами с белой пеной, сидели на гальке, и вода обмывала носки сапогов. — А вот Волга — другое дело. Такой как сейчас она больше не станет, если что случится. У тебя в Новосибирске какая река? Обь, да? — Да, — кивнул Покрышкин, рассеянно выдернув какой-то тонкий стебелек и зажав его губами. Не хватало только ещё о доме вспоминать — и так соскучился, а когда грусть начинала есть, то и на воздушном бое не очень-то сосредоточишься. — Ну она же всё-таки с Каспийским не сравнится, — захохотал Вадим. — Это для местных море — чуть ли не предмет поклонения. А для нас как редкое чудо, не более. Зато тепло-то здесь как, прямо благодать божья… Он растянулся на берегу, будто совсем не обращал внимания на впившиеся в спину и между лопаток мелкие острые камешки, а потом и вовсе стянул с себя гимнастёрку, уверенно подставив грудь под жарящие лучи солнца — Фадеев после суровых зим сорок второго года остался бледным, похудел даже слегка, и с поистине детским задором переворачивался то так, то эдак. Отогревался. Покрышкин не позволил себе такого — он сидел рядом и наблюдал, мысленно всё же чувствуя легкую зависть. Он даже при большом желании не был бы столь беспечным. — Ты знаешь, Вадим, — сказал он однажды, когда они сидели вдвоем за книгами, — а ведь я жениться надумал. — С чего это? На ком? — Фадеев приподнял брови, но лукавинка в его глазах говорила о том, что отношения с Марией для него уже не являлись секретом. — А есть тут одна, друг сердечный. — Машка, что ли? Смех его получился каким-то тускловатым по сравнению с тем, что раздавался раньше, и вся фигура словно бы поднапряглась. Наверное, он немного обиделся на то, что Покрышкин не соизволил сообщить обо всем сразу. Решив успокоить и немного задобрить, Александр хлопнул его по плечу: — Ты не переживай, я уже всё решил, глупостей не наделаю. — Да уж куда там, Маша — девчонка хорошая. Тон у Вадима оставался доброжелательным, даже с долей ласки, когда говорил он о Марии, но хитрая улыбка исчезла с губ так же быстро, как появилась. Сам он в ту пору ухаживал за Людмилой, женой Николая Лавицкого из сорок пятого полка. Покрышкин не слишком это одобрял, зная, как тяжело переживал лётчик измену супруги, но не вмешивался, а потом, к собственной радости, заметил, что Людмила куда-то уехала — поначалу перестал он слышать её мягкий голос, вторивший мелодии аккордеона, на котором она играла мастерски, а потом и Фадеев явился к нему мрачным, с лицом угрюмее тучи. Явился — не то слово. Его тяжелые шаги можно было уловить ещё со входа, но если прежде он бывал весел, то неожиданно мог залететь в комнату, будто до этого крался, как кот на мягких лапах. Покрышкин взглянул на него и почти услышал, как хлопнула дверью Люда, прокричала ещё что-то Фадееву, но уехала, гордо задрав нос. Может быть, она отправилась прямиком обратно к Лавицкому, надеясь найти прощения для себя, и всё же по реакции Вадима становилось ясно, что что-то у тех двоих не заладилось. До того не заладилось, что почти все летчики ходили притихшие, а богатырь и вовсе ни на кого внимания не обращал кроме Саши. — С Людой всё, — сказал он негромко, дергая себя за бороду, и глаза под тяжелыми веками выражали если не горечь, то досаду. Вадим ненавидел выяснять отношения каким бы то ни было образом. — Она ведь на Машку твою не похожа совсем. Застолья любит, не скромная, вечно на первом плане пытается быть… — Ты мне это зачем говоришь? — спросил Покрышкин, тяжело вздохнув. — И вообще, выкинь дурь из головы наконец. Нам вылетать завтра или послезавтра, тяжело будет, а ты о таком пустяке… И знал ведь, что дела Вадима называть пустяками — чревато, но хоть не солгал, и богатырь, словно бы почувствовав ту честность, идущую от самого сердца Саши, слабо кивнул, чуть улыбнувшись. Он, точно непоседливый ребёнок, получивший долгожданные объяснения, впервые чем-то увлекшийся, притих, а потом сказал: — Вечером, на берегу. Сразу перед ужином — пропустишь разок, не страшно. — А твой двойной паёк, о котором ты никогда не забываешь? — фыркнул Покрышкин. — Ничего, мне полезно. Фадеев несмотря на свою комплекцию и какую-никакую субординацию, не стеснялся плюхаться к нему на кровать так, что жалобно скрипели пружины, готовые вот-вот не выдержать под двойным весом, однако Фадееву было хоть бы что — он блаженно прикрыл глаза и полежал несколько секунд молча, а Покрышкин наблюдал за ним мельком, получив возможность рассмотреть поближе. Длинные ноги Вадима смешно свесились вниз, а ему и так, кажется, было удобно — он улыбался. Улыбался заразительно, как и хохотал, и борода забавно торчала в разные стороны, словно его током ударило. Александр уткнулся взглядом в одну точку, поворчав немного про себя о том, что Фадеев опять себе на уме напридумывал, чтобы тащить вечером к морю, от которого веяло холодным ветром и солью. — Эй, — снова раздался голос Вадима — он даже шепотом говорил достаточно громко, и бас его при всем желании невозможно было заглушить. — Звезда Героя на тебе отлично смотрится. — Я бы сказал, что не очень, — отозвался Покрышкин. — Как будто я выпендриваюсь, а меня и так обвиняют в этом все, кому не лень. — А я бы сказал, что смотрится горячо. Фадеев усмехнулся — один приоткрытый глаз его блестел той прежней искоркой, а потом он вновь от души расхохотался, увидев, что Саша нахмурился и махнул на него рукой. — Ну и для выпендрежа сгодится. Знаешь, иногда ты слишком скромничаешь. Так тоже нельзя. — Ты просто не понимаешь, Вадим. Я не стремлюсь быть выше кого-то. К черту, да ты и сам об этом в курсе. Я не кремень, ещё больше обязанностей, чем сейчас, мне не нужно. Нет уж, Фадеев, при всей его неугомонности, понять и принять этого не мог. Это он разрывался между первым, вторым, пятым и десятым, гонялся за отдельными самолётами, бросив управлять группой — его нельзя было назвать совершенно безответственным, не признающим дисциплину, но подобное небрежное отношение могло сгубить его в любой боевой вылет. Ему неважно было даже то, что немцы знали о его силе, и стремились окружить как можно большим числом, сковав боем. Обычно их затея с треском проваливалась. Вечером Покрышкин, скрипя зубами, поплёлся на берег моря, вдали от Манаса. Закат сегодня был каким-то необычным — кровавым, окрасившим воду в алый с проблесками последних лучей, и легкая рябь шла по всей поверхности без волн, а в нос бил запах соли вперемешку с травами. Кругом не было ни души, а Вадим не то опаздывал, не то и вовсе в очередной раз пошутил, не явившись. Александр присел на камни, наблюдая за тем, как вода медленно подбирается к нему. Прилив, кажется. — Отлично, — вслух произнес он, устав, признаться, от всех этих розыгрышей, странных комплиментов и лукавых взглядов. — Видимо, я только зря время потратил. И тут — объятия. Словно в цепкие клещи взяли, давящие с таким напором и в то же время какие-то грубовато-ласковые, точно по-иному просто не могли, не сумели бы чужие руки. Покрышкин краем глаза посмотрел на них, хоть этого уже и не требовалось, чтобы понять, кто его схватил. — Не зря, — сказал Фадеев, почти шепнул, ткнувшись губами в ухо — это было так неожиданно, что Александр дернулся было в сторону, будто его ошпарило, но богатырь держал крепко, и борода покалывала кожу. — Совсем спятил, — скрипнул он зубами — ухо горело. — Да прекрати ты. А я ведь столько раз говорил… Покрышкин и не знал уже, что Вадим там говорил и когда — ему вообще не хотелось выяснять ничего из этого. Тепло чужих и сильных рук не повлияло, не заставило разомлеть, и он рванулся ещё раз, ударил Фадеева куда-то в скулу, кажется — то ли возмущение вскипело настолько, то ли по его мнению такая модель поведения была самой приемлемой для данной ситуации, когда сзади обнимал Вадим, крепко и так, как он обычно обнимал Людмилу, а это в первые секунды показалось чем-то унизительным и неправильным. Фадеева этот удар, конечно, с ног не свалил. Он выругался, схватившись за лицо, на котором в скором времени точно должен был появиться по крайней мере синяк, но смекалка его никуда не делась — и он толкнул Покрышкина на гальку, навалившись сверху так, что дышать стало тяжело. — Вот ведь сдурел, — он грозно хмурил брови, а в голосе, меж тем, слышалась непонятная нежность. — Скажи спасибо, что я не ударил в ответ. Большой палец скользнул по щеке и Саша опасливо дернулся, мрачно глядя на Вадима. Здесь, впрочем, даже спрашивать ничего не надо было — серо-голубые глаза напротив говорили больше, чем какие-то слова, а море, кажется мочило им обоим ноги, и нагретые камни впились в спину. Фадеев и сам сейчас походил на мощную волну, накрывшую Покрышкина, заставлявшую его захлебываться и задыхаться, но не от воды, а от крепких объятий и каких-то необыкновенно теплых, лишенных грубости поцелуев — то за ухом, то куда-то в лоб, в висок, и сознание слегка плыло. Шум моря и голос Вадима сливались в один звук. — Ты не бойся, — говорил он, шептал куда-то в щеку, не заботясь о том, слышал ли его Саша вообще, — я никому не рассказал. И Маше не скажу. Просто мочи не было терпеть. А Людмилка… Да я за ней увязался, потому что думал от чувств к тебе избавиться. Гляди, не вышло. Только дров наломал. Ты всё-таки подумай, Сашенька, не отталкивай сразу. Я долго ждать могу. На берегу Каспийского моря, да — это случилось именно там, на открытом месте, на берегу, черт возьми, куда в любой момент кто-то мог прийти, а потом Вадим с присущим ему спокойствием и полнейшим бесстыдством ушёл, оставив Покрышкина одного. Произошедшее казалось зашедшей слишком далеко шуткой, ошибкой, чем угодно, но похоже было, что так думал лишь один из них, потому что Вадим не отстал от него — спрашивал каждый день, потом через день, без излишнего нетерпения, и будто бы подталкивал тем самым к решению, к тому моменту, когда Александр сам сдержанно попросил его прийти вечером на берег, сразу после очередных вылетов. Ну не мог он отказать, когда любили так крепко, когда ждали, когда его согласие значило так много для одного человека. И так, раз за разом оказываясь у моря, поначалу весьма нерешительно укладывая на чужие колени голову и слабо дергаясь от поглаживавшей ладони, он не то чтобы привык или полюбил эти мгновения, пролетавшие незаметно… Но было в них что-то безумно приятное, уютное. Шумели волны, Вадим рассказывал что-то вполголоса, однако всё равно басил, а потом в какой-то миг наклонялся чуть пониже и утыкался губами в волосы. Кажется, даже с Марией этот богатырь никогда не был столь ласков, как с Покрышкиным. — Не отрывайся от группы во время вылета, мы волнуемся, — сказал как-то Саша, глядя на темные волны. Солнце уже успело сесть. — Ты прекрасно знаешь, что если тебя загонят в ловушку, целым ты не выберешься. Ведомого пожалей — Труд один с десятком «мессеров» не справится. — Андрюшка-то? — Фадеев вновь кольнул его бородой, оставив поцелуй на щеке. — Когда он с чем-то не справлялся? Думаешь, меня какой-то фриц сможет сбить? Ни за что. Я всегда буду… выше или ниже, как прикажешь. Я не погибну, Саш. Если уж люблю, то как тебя одного оставишь? Покрышкин запомнил его улыбку в тот день, а ещё запомнил неспокойные волны, казавшиеся больше обычного — будто море волновалось вместе с ним. Он не подумал, что это знак, не стал просить быть внимательнее, не отругал лишний раз за лихачество и за то, что вёл себя как ухарь-купец. — Не погибнешь, — согласился просто он, прижав гладившую его до этого руку к губам. Мозолистая и грубоватая ладонь действовала необычайно нежно. — Быть или не быть. Вот в чем вопрос… — состроил театрально-страдальческую мину Фадеев. И мазнул пальцами по скуле Саши — жест любви и привязанности. Когда пришло известие о его гибели, Покрышкина не сразу одолела скорбь — первой обрушилась болезненная обида, почти ненависть, как будто застаешь за изменой. Всё потому, что Вадим обещал, обещал, что пересилит себя, не будет входить в кураж и гоняться за немцами, которые только и ждали, когда можно будет заманить его — но он соврал и погнался в один день, а вместе с ним полетел и его ведомый, Андрей Труд. И хоть глупо было бы держать на него зло за гибель Фадеева, однако Покрышкин ещё долго не мог спокойно смотреть на него без молчаливого обвинения. И даже могилу его увидеть не удалось — скромную, маленькую, со скупой, лаконичной надписью и вырезанной под ней звездочкой. Остались лишь его поцелуи, эхо басовитого смеха где-то в сердце и скрытая надежда на то, что он жив. Всякий раз, стоило увидеть похожие черты, услышать похожий голос или ту же имя с фамилией — всё замирало внутри в жутком спазме. Быть или не быть… Море шумело всё громче. Покрышкин подобрал на берегу плоский камень и бросил его «блинчиком». Он посмотрел вдаль, на заходящее солнце и на подернутую красным воду, а затем осторожно сел, не сводя взгляда с подбирающихся к гальке волн. В его мыслях Вадим снова был рядом и снова хохотал, а его живые глаза метали всё те же ласковые искорки. Они не убили его до конца.