Фасолинка

Пухлые детские пальчики споро перебирают тысячу и одну вещицу в большой, обклеенной яркой бумагой коробке, едва поспевая за бурным потоком озвученных звонким голоском вопросов: «А это что? А это? Папа, а это зачем?» Нацу терпеливо рассказывает, вслед за дочерью трепетно оглаживая загрубевшими пальцами маленькие осколки их счастливого с Люси прошлого: «Цветок с маминого свадебного платья. Твои любимые пинетки — ты только в них спала, другие на дух не переносила. Камушек с нашего с мамой любимого места у реки. Листовка с заданием, на котором мы… ну… поцеловались в первый раз». Нэнси почти не слушает, торопясь исследовать как можно больше сокровищ за раз, сгребает их в сторону, удивлённо замирает, тыкая в притулившуюся в уголке фасолинку: «Ой, а это?» — «А это ты».

* * *

— Беременна? — в десятый раз переспрашивает Нацу. — Ты уверена? Люси устало вздыхает, смотрит с лёгким укором и затаённой надеждой: — Уверена, Нацу. Ты не рад? Он рад — внутри всё бурлит от восторга, щекочет ладони готовым вырваться наружу горячим пламенем, клокочет в глотке торжествующим рыком. Он просто не может поверить. Ведь Люси ни на йоту не изменилась: — ни лишних округлостей на теле, ни странных запросов в еде, ни истерик. Разве беременные не все такие — капризные, пухленькие, как пирожочки, странные? Впрочем, его Люси всегда была странной, поэтому как тут поймёшь, что всё сказанное ею — правда? Люси молча слушает его сбивчивые объяснения, то обиженно хмурится, то вдруг заливается звонким смехом: — Нацу, ты сам ещё такой ребёнок! Всё это будет, только позже. А пока наш малыш очень маленький, поэтому у меня и нет этих… округлостей. — Насколько маленький? — тут же спрашивает Нацу — ему хочется знать о ребёнке всё-всё-всё. — Вот такой, — нежно улыбается Люси, кладя ему на ладонь фасолинку — она как раз собиралась готовить обед. Нацу заворожено смотрит на тёмно-бордовое семечко. Оно кажется таким крошечным, беззащитным, что внутри всё обрывается, скручивается в узел от страха: как же уберечь это невероятное чудо, как не дать ему пропасть? — Вот такой, — повторяет он, осторожно касаясь гладкого бока фасолинки. И с этого момента верит уже безоговорочно. А вечером уходит спать на пол. Долго умащивается, взбивая подушку, вертится, пытаясь найти удобное положение: спать одному непривычно и неудобно, но ради малыша он потерпит. Люси, перегнувшись через край кровати, с удивлением наблюдает за его приготовлениями: — Ты чего, Нацу? — Так надо, — пыхтит он. — Теперь я буду спать здесь. — Тогда и я тоже. — Люси сползает с кровати, тесно прижимается к нему, игнорируя все его попытки отодвинуться подальше. — Тебе нельзя, — едва не воет от бессилия Нацу — как же тяжело с этими беременными! — У тебя внутри наш ребёнок. Он же такой маленький, слабый. А если я во сне сделаю больно тебе или ему? Карие глаза влажнеют, тонкие руки, дрожа, обвивают шею, прерывистое дыхание обжигает щёку: — Не сделаешь. Никогда. Люси отстраняется, смотрит пристально, раня сердце каждой упавшей с ресниц слезинкой. Кладёт его ладонь себе на низ живота, прижимает сильно, не давая вырвать руку. — Не бойся. Там он в безопасности. И Нацу снова верит, полночи вслушиваясь в дробный перестук крошечного сердечка.

* * *

— Это не я! — возмущается Нэнси, гневно блестя на отца материнскими карими глазами. — Ты разве не знаешь? Детская ладошка хватает его за руку, с небывалой для четырёх лет силой тянет за собой. Нацу позволяет дочери подвести себя к большому зеркалу на стене, перед которым две его любимые девочки крутятся часами, примеряя новые наряды, старательно прячет улыбку, когда пальчик Нэнси уверенно тыкается в гладкую поверхность. — Вот я! Глупый папа!

* * *

— Скорей бы уже! — Люси оглаживает огромный живот, тяжело вздыхает, чуть прогибаясь в пояснице. — Устала. А Нацу твердит, как попугай: «Походи ещё немножко». Сам бы таким походил. Голос бывшей Хартфилии сбивается на обиженный скулёж, лицо искажается гримасой боли, в руке дрожит запотевший стакан: вода со льдом и лимоном — единственное, что спасает от изжоги. — Так ведь пока ребёнка нет, можно пожить в своё удовольствие, — с важным видом высказывает своё мнение Хэппи. — А то потом пойдут пелёнки-распашонки, прогулки, кормления. И на заданиях абы как кулаками не помашешь — каждый драгоценный на счету будет. — Да он просто боится, — победно усмехается Грей. — Ребёнок — это ответственность, а до родов она вся на тебе. — Или ревнует, — вставляет свои пять драгоценных Эльза. — Тебе же потом не до него будет. Нацу стоит за стеной, но слышит каждое слово. Ему даже не обидно — грустно. Как им объяснить? Такое не расскажешь словами. Да и надо ли? Всё равно не поймут. Поэтому он растягивает привычно губы в широкой улыбке, врывается в комнату, обнимает жену за плечи, звонко чмокая в щёку, и делает вид, что всё как обычно. А ночью терпеливо ждёт, пока Люси заснёт, осторожно сдвигает вверх край шёлковой ночной сорочки, оголяя живот, прижимается к нему губами, шепчет громко: — Привет, малыш. Это твой папка. Прижимается ухом к животу и, замерев, слушает: там, за тонкой плёнкой материнского тела — целая Вселенная. Она шумно дышит, ухает, бурлит, влажно пульсирует, тихо стонет, растёт, набирается сил, живёт. Маленькая фасолинка уже размером с хорошую дыню и не помещается в его ладонях, у неё есть всё — от пальчиков на ногах до тонких ресничек, и Нацу, что бы там не думали и не говорили остальные, ждёт её появления на свет так же нетерпеливо, как и Люси. Просто он знает, что эти мгновения уже никогда больше не повторятся. — Побудь там ещё немножко, ладно? — просит он и улыбается, чувствуя осторожные лёгкие толчки в ответ.

* * *

Маленькие ножки гневно топочут по полу, унося свою хозяйку в сад — там ждут солнце, верные друзья и весёлые игры. И нет никаких глупостей вроде ссохшейся от времени фасоли — это совсем, ну вот ни капельки не она! Глупый, глупый папа! Нацу смотрит дочери вслед, бережно сжимая в кулаке тёмно-бордовое семечко, а сердце, как и тот далёкий день, сжимается от тревоги и нежности. — Не сердись на неё. — Женские руки смыкаются у него на груди, шею сзади щекочут тёплые губы. — Она пока слишком мала, чтобы понять. — Я не сержусь. — Нацу гладит тонкие пальчики, несильно сжимает и, решившись наконец, просит: — Люси… давай положим в шкатулку ещё одну фасолинку.