Часть 1
25 декабря 2017 г., 19:37
Так уж вышло, что Эдди за свою короткую сознательную жизнь (а стукнуло ему ни мало ни много 17 лет) четко усвоил одно: он пришел в этот мир, чтобы приносить несчастье и боль своему соулмейту.
Несмотря на все труды матушки, Эдди стабильно раз в неделю попадал в больницу с различной тяжестью синяков, ссадинами или вывихами. Где-то на другом конце мира в этот же самый момент его бедная (ый) вторая половинка получала нежданно негаданно в подарок такую же травму. И природа не такая уж, наверное, дура, раз придумала садо-мазохистскую фишку — делить болезнь и здравие напополам. Имей природа вполне себе обличаемый вид, Эдди бы взглянул в ее кристально-голубые глаза (да-да, у всех злодеев они голубые) и спросил бы за каждый свой визит в больницу. К счастью (для природы), её не менее злая и хитрая сестра, история, не терпит сослагательных наклонений, поэтому сейчас Эдди, растянувшись на свежевымытом полу в туалете торгового центра, скулил, что есть мочи и звал мамочку.
Но давайте по порядку.
***
Как только память Эдди обзавелась позорной флешкой размером на всю жизнь, он впервые посетил доктора, чтобы зашить лоб после столкновения с маминой кастрюлей. Было ему тогда три с половиной, и играл он в повара. Кажется, через месяц он снова поехал зашивать лоб, но уже после сковородки. С карьерой шеф-повара было покончено навсегда. В четыре года он ломает ключицу на детской площадке. А в четыре с половиной — мизинец об угол дивана. В пять он чудом угоняет на своем трехколесном коне от сумасшедшей соседской собаки, если чудом можно назвать падение в вырытую рабочими яму. В этом же возрасте он узнает о том, что где-то бродит его родственная душа. И где же её лучше всего искать, как не на самом высоком дереве? (Кстати, с него еще очень хорошо пикировать в мамины кусты роз.) В шесть лет Эдди перестают покупать джинсы, потому что Соня Каспбрак не миллионер: она просто устало машет рукой, заливая коленки йодом, а детские слезы — конфетами и мороженым, считая сладкое более выгодным вложением. «А Эддичка походит в шортиках, все равно далеко не уйдет». Пожалуй, в чем-то она права. В семь лет Эдди выписывают вип-билет в кабинет школьной медсестры. В восемь он может похвалиться знанием имен всех врачей в городской поликлинике (он много времени проводит в ожидании приема, изучая именные таблички на ресепшене). В девять Эдди понимает, что не все затеи взрослых людей из кино это хорошая идея, а гараж возле их дома на самом деле выше, чем кажется. В десять лет Эдди всерьез задумывается, бывает ли так, что у людей совсем нет удачи и везения?! Вот, например, взять его: нормальный парень такой, вроде симпатичный, не глупый, но страшно нефартовый. Он даже думает написать в какой-нибудь крутой супер-пупер прогрессивный научный центр, предоставить себя в качестве объекта для изучения. Вдруг какой-нибудь учёный посмотрит на него и поймет, что не так. Приладит туда-сюда недостающие шестеренки, и к Эдди вернется удача. В одиннадцать эта затея ему кажется глупой: вывих руки проходит, он возвращается в школу, чтобы заболеть. Но не как все дети с легкой формой гриппа, состоящей из стандартного набора — сопли, кашель, температура. А чтобы вирус конкретно прихватил, чтобы в больницу на долгий карантин. Вот тогда люди в белых халатах и с умным видом не выглядят дружелюбно. Удачу такие люди вряд ли вернут. В двенадцать Эдди кандидат мастер спорта по сбору углов (кандидат, потому что не будем забывать про вторую половинку, мало ли, может она обскочит его на этом поприще, тогда придется отдать ветвь первенства ей): повторно ломает ключицу и зарабатывает парочку вывихов. В тринадцать Эдди обзаводится поясной сумкой (и на всякий случай еще одной). В ней он таскает стандартный набор для нефартовых парней: бинты, йод, антисептик, пластыри, обезболивающее и конфеты (хотя почему-то мама отказывается теперь за слезы выдавать ему шоколадки). В четырнадцать Эдди живет в страхе. У него давно не было вывихов, растяжений и других серьёзных травм. Так, лишь по мелочам: кошачьи царапины (все той же придурочной соседки… или погодите, у нее была собака?), синяки от углов парт и низко расположенных дверей, несколько заноз и один сломанный ноготь. В пятнадцать тишина миновала Эдди, грянув напоследок бурей, после которой он выпал из жизни на три месяца, проминая задом любимый мамин диван в гостиной и исправно смотря по вечерам «Топ-модель по-американски» с Тайрой Бэнкс. Как только сломанная нога заживает, Эдди предпринимает попытку вернуться в жизнь до магазина за шоколадкой той самой знаменитой походкой от бедра. Но это уже происходит в шестнадцать лет. Его опорный инструмент — трость с четырьмя ярко-лимонными шариками на конце застряла в вертящейся двери. В попытке вызволить «старушечью палку» Эдди улетает носом вперед (не спрашивайте как, это просто суперсила нефартовых парней). Он бы расстроился, но его шепелявый голос в нос производит на Дженис — миленькую девочку из параллельного класса — неизгладимое впечатление. Она смеется долго и громко над его приглашением на бал, так что к разбитому носу добавляются разбитое сердце и уязвленная гордость. «Не ной, она не твой соулмейт, так что все, хэппи-энд! Судьба тебя оградила от нее!» Утешение от Стэна так себе, но коробка конфет с ликером, что он притаскивает, вещь хорошая, и Эдди решает, что распускаться по поводу девчонки совсем некашерно. Он берет себя в руки (шитые-перешитые, ломанные-переломанные) и ждет своего семнадцатилетия. Ведь Стэн прав: он просто не встретил ту (или того) самую (-ого).***
И вот, неделю назад, задув семнадцать свечей на шоколадном торте от Сони Каспбрак, Эдди загадал встретить своего соулмейта, чтобы, наконец, выкинуть вип-билет в кабинет школьной медсестры и начисто стереть из своей головы именные таблички на ресепшене в городской больнице. Ведь, как известно, минус на минус дает плюс! Твердый и уверенный плюс. "С наукой не поспоришь", — думает Эдди. Но мало ли, что он там думает! Свежевымытый пол в туалете вообще не думает, поэтому Эдди лежит на нем и то ли скулит, то ли тихонечко плачет, потому что: а)это больно; б)это позорно; в)это очень позорно. Конечно, Соня Каспбрак акульим нутром чувствует боль сыночка и с боем («Женщина, это мужской туалет!») бежит на помощь: (г) это очень-очень позорно). Как разъяренный медведь она ругается с администрацией магазина, привлекая внимание других покупателей. Соня кричит про суд, про небесную кару, про еще какую-то кару, а Эдди надеется, что свежевымытый пол под ним разверзнется, и добрый дядюшка Люцифер примет его в свои объятия. Но ад подождет, потому что приезжает скорая (по подсчетам Эдди не очень-то уж и скорая) помощь и увозит их с мамой в больницу, где уже родные лица наливают маме слоновую дозу успокоительного и выносят Эдди вердикт: вывих ступни. Зареванный Эдди с перебинтованной ногой в футболке с изображением Тайры Бэнкс (Заткнитесь! Ясно?! Заткнитесь! Никто так не помогает самооценке, как именитая топ-модель) знакомится с Ричи — само великолепие — Тозиером. Он сидит от него на два стула вправо, пока Эдди шмыгает носом, еще не совсем придя в себя после инцидента в торговом центре. И если бы это была выдуманная романтическая история, то все бы началось со случайного знакомства в какой-нибудь маленькой уютной кафешке спального района их городка. Но это реальная история, и потому все началось с туалета в торговом центре (пожалуйста, помните, что эта одна из причин). Эдди совсем не плакса. Просто навалилось то, сё, пятое, десятое, мама с её судом, Люцифер с его адом. А еще ему было больно. Несильно, конечно, можно потерпеть, но все равно больно. Поэтому он шмыгал и накручивал на палец край футболки с изображением Тайры Бэнкс. А крутой и невероятный Ричи Тозиер в этот момент сидел от него на два стула вправо и с легким недоумением смотрел на него. — За что сидишь? Эдди испуганно икает — похоже, Люцифер пришел по его душу. — Эй! — повторяет голос, и Эдди отрывает взгляд от края футболки, вертит головой и, наконец, находит говорящего. Эдди смотрит на него в упор, не понимая, что ему от него надо, он вообще-то занят важными делами, если, вдруг, не заметно. — Как это вышло? — Парень в пестрой рубашке и с вихрастой шевелюрой улыбается во все тридцать два, как ненормальный, и машет рукой на перебинтованную ногу Эдди. — А? — Эдди косится на парня, потом на свою ногу, потом обратно на парня и выдает еще одно: — А? — да что ему, в конце концов, надо? — Я вот со скейта не особо удачно нырнул, — парень ладонями упирается на подлокотники и поднимается со стула. Где-то на другом конце разума Эдди загорается лампочка, когда он видит, как хромает незнакомец. И, внимание, у этого парня эластичный бинт с изображением Дональда Дака (внимание: Эдди хочет такой же). — А, — снова выдавливает из себя Эдди и смотрит на севшего рядом с ним парня. — Я Ричи. А тебя как звать? «Мы что, в песочнице?» — хочет воскликнуть Эдди, но внезапно онемевший язык не дает ему этого сделать. А Ричи оказывается на редкость приятным балаболом. Да-да, именно балаболом, потому что он говорит, а Эдди молчит и только глупо скашивает глаза то на сморщенную Тайру Бенкс, то на Дональдов Даков. За то время, что Эдди сидит возле кабинета терапевта и ждет маму, Ричи успевает рассказать ему всю свою жизнь (ладно, не всю, но большую часть точно). О том, что он любит в свободное время играть на бас-гитаре в какой-то крутяцкой гаражной группе, что мечтает покорить самую высокую гору. Ричи рассказывает смешно и легко, слушать его одно удовольствие. Он забавно кривляется, и Эдди в ответ умудряется выдавить сквозь стеснение несколько пластмассовых улыбок. Он смотрит на Ричи с невысказанными благоговением: ведь у того жизнь, о которой мечтал Эдди, но не мог позволить себе такую роскошь — нефартовые парни сидят в продезинфицированном пузыре под крылом у мамы. Ричи классный, милый и красивый. Да, очень красивый. И от этого Эдди теряется еще сильней. Он отводит взгляд, краснея, бледнея, зеленея — короче говоря, мимикрируя с окружающей обстановкой. — Мне так жалко своего соулмейта, — выдает Ричи, ошарашивая Эдди еще больше. Упс! У Ричи уже есть соулмейт. Упс! А он чуть было не открыл рот, чтоб попросить его страничку в социальных сетях. Упс! Эдди, упс! — А, — уже привычно отвечает Эдди и даже не особо удивляется, что у Ричи уже есть соулмейт. Нефартовым парням просто так фортить не может. Развести мокроту перед Ричи второй раз Эдди не удается. Возвращается крейсер-мама и чуть ли не на себе утаскивает «сыночка-медвежонка»: (д) Господи, ну зачем так унизительно?).***
Эдди подсчитывает свои влюбленности за семнадцать лет, после чего крепко и всерьез задумывается: был ли хоть один человек, к которому он испытывал настоящие искренние чувства, а не восхищение, возведенное в десятую степень, ошибочно принимаемую за влюблённость? Он взвешивает на ладошках все «за» и «против» и приходит к выводу, что нет, искренних чувств у него не было. Ведь искренние чувства можно испытывать только к своей душе, второй половинке. Взять хотя бы того же Ричи — он просто клевый, вот и все. Да, он играет в крутой гаражной группе. Да, он обожает экстрим и проделывает невероятные вещи на скейтборде (Эдди нашел-таки его страницу в Инстаграм. А что? Это законом не запрещено…). Но он не его соулмейт. Нет, сэр. Несмотря на то, что у них абсолютно идентичны вывих стопы, получили они его разным путем: Ричи в попытке совершить крутой трюк, а Эдди унизительно — пытаясь выйти из туалета. Боже, да они настолько разные, насколько разные минус и плюс. И какое-то время это слабое, но верное утешение действует на Эдди.***
Утешение действует ровно до того момента, как Эдди слетает с лестницы их с мамой дома. Рана, которую он при этом получает, оказывается довольно глубокой и требует медицинского вмешательства. Вот же везение: как только зажил вывих, он снова в больнице — второй раз за месяц, между прочим (а чего добились вы?). Он снова сидит в коридоре больницы, ожидая своей очереди к хирургу. И, к слову, о его везении. — Эй, медвежонок! — Да, надо было представиться Ричи. Эдди закатывает глаза и прикусывает губу. Опять он зареванный с красным носом и опухшим лицом, а Ричи опять не отстает. — Эй, медвежонок! — он машет руками так, что грозится сбить других мимо идущих пациентов. Эдди обиженно выпячивает нижнюю губу на мамино прозвище в явно издевательской речи Ричи. — Медвежонок! — Эдди фыркает и морщит лоб, вопросительно поднимая брови. Ричи волочит забинтованную лодыжку, продолжая размахивать руками, представляя собой презабавное зрелище человека, сбежавшего из психологического отделения: не застегнутая куртка, шапка-ушанка, грозящая слететь на пол, задернутая штанина, один ботинок (на другой ноге только шерстяной носок) и варежки, пришитые на лямки, чтобы не терять. (Глядя на это, Эдди думает, что он в своей футболке с Тайрой Бэнкс еще ого-го) — Привет! — Ричи хватает его за руку как старого знакомого и трясет так сильно, что Эдди в своем кресле подпрыгивает. — У меня сейчас рука отвалится, — сипит севшим от внезапного волнения голосом Эдди, умудряясь споткнуться в каждом слове. — О, он говорящий, — справедливо Ричи, справедливо. — А я вот на каток ходил, — довольный собой Ричи выставляет вперед перебинтованную ногу без ботинка. Конечно, Эдди не мог представить себе ситуацию хуже нынешней (не считая той, когда он в туалете подвернул ногу), что он вновь встретит Ричи и не где-нибудь, а именно в больнице, и что он опять будет выглядеть крайне нелепо и унизительно, при этом шмыгать носом. Конечно, не мог, пока не подошла очередь Эдди на прием. — Я помогу, помогу, — и Ричи действительно, сам хромая, помогает Эдди зайти в кабинет и опуститься там на кушетку. К вещему ужасу Эдди Ричи не покидает кабинет. Напротив, подтягивает к кушетке поближе стул, садится, стягивает свою глупую ушанку и ободряюще улыбается Эдди, как питон мышонку или акула детёнышу тюленя. — Все хорошо, расслабься. Меня уже док зашил на славу! Оптимизм Ричи пугает, еще больше пугает сверкнувшая игла укола с анестетиком. — Не надо, не надо, — верещит Эдди. Ричи удивленно хмыкает: — У тебя тоже высокий болевой порог? Эдди в ужасе зажмуривается, потому ни хрена у него не высокий болевой порог и вообще, пусть Ричи выйдет вон. Или Эдди сам поползет к выходу. — Ааа! (Разве тебя мама не учила, что врать не хорошо, Эдди?) Он позорно взывает и корчится от боли. Луковые слезы капают на невероятно сексуальную Тайру Бэнкс, а Ричи (о Боже), держит его за руку и утешает. Он держит его за руку, когда доктор уже закончил работу, и даже тогда, когда ладошка у Эдди становится противно потной. Он жалобно всхлипывает, перекатывая сопли, а Ричи улыбается ему так нежно, что у Эдди, похоже, сейчас начнется еще один водопад, но уже по той причине, что такой хороший и славный человек не его человек. — Извини, у меня нет шоколадки или что-то вроде того. И последнюю жвачку из упаковки я сжевал перед катком, — Ричи виновато поднимает плечи, свободной рукой шаря по карманам. — Зато есть вот это! Эдди настолько изумлен, что перестает всхлипывать, смотря на маленькую фигурку Супер Марио на протянутой ладошке Ричи. (Почему Ричи такой особенный? Ни на кого не похожий?) Эдди непослушными пальцами неловко сгребает фигурку, сжимая руку в кулак. Голова Супер Марио торчит наружу и улыбается ему усами. — Выздоравливай! — Ричи легонько пожимает потную ладошку и опускает руку, натягивает шапку, довершая образ пациента из психиатрии, и уходит (наверное, назад в палату), оставляя Эдди одного. (Эдди просто жалкий неудачник.) (Такие как Ричи не водятся с такими как Эдди.)***
Хоть Эдди и снимают швы, оставляя на память только тонкий рубец, он продолжает ошиваться в районе больницы не по тому, что болен и вовсе не потому, что надеется встретить Ричи (ну, мало ли, он опять сбежит из психиатрии), а лишь перестраховки ради. Вдруг его нефартовая судьба решит опять выкинуть какой-нибудь нелепый фокус: то с лестницы столкнет, то пол в туалете помоет. Еще он продолжает анонимно листать и лайкать страничку Ричи в Инстаграм, но не потому что запал на него, а потому что хочет научиться делать такие же трюки. От незапланированной попытки суицида спасает Стэн, вовремя отбирая у Эдди свой скейтборд: «Рожденный ползать на скейтборде не катается!». Вопя от ужаса похлеще, чем сисястая блондинка в хорорах, он скрывается в своей комнате, прижимая доску к себе и грозясь вызвать копов, если Эдди по-хорошему не сдастся. И Эдди добровольно сдается, потому что в действительности жить ему еще не надоело. Он вздыхает так тяжко и так грустно, что Стэн находит в себе кучку сожаления и дает немного подержать свой скейтборд (надо ли говорить, что это не тянет на утешение года?). — Напиши ему, придурок! — ворчит Стэн, наблюдая жалкую картину на своей кухне: Эдди с маминым печеньем в одной руке, в другой руке стакан молока и фигурка Супер Марио на столе, все также нагло улыбающаяся одними усами. — У него уже есть соулмейт, — и Эдди одним залпом осушает стакан молока, словно он несчастно влюбленный из фильма, в руке у него не безвредный продукт, а охрененный вискарь.***
В какой-то момент глаза у Стэна закатываются так, что он практически видит свой мозг, а рука к лицу поднимается чаще обычного, и он понимает: что-то с Эдди надо делать. Купидон из Стэна был так себе, даже свою личную жизнь наладить не мог («Лицемер!» — пыхтел Эдди), что уж говорить про его провальные попытки направить друга в нужное русло. На уговоры Эдди не подавался, угрозы пролетали мимо. Было, правда, у Стэна одно железобетонное качество: природная вредность, маскируемая под упорство. Например, выискать на Фейсбуке среди тысячи Ричей, проживающих в Дерри, того самого («Боже, ну и безумный у него вид!» — Комментирует Стэн шапку-ушанку), не составило ему особого труда (и удовольствия). Например, в конец допечь отца, чтобы он отвез их с Эдди на снежную гору, где будет проходить соревнования сноубордистов. Например, убедить мамку Эдди, что сына будет в таком защитном обмундировании, что внезапно свалившаяся на его голову баллистическая ракета просто отлетит в сторону. Да, Стэн умеет вести переговоры (даже доктор Стрэндж сосет на его фоне). — Нахрена мы сюда приперлись? — бурчит Эдди, обвязанный шарфом по самые глаза. — Из депрессии тебя вытаскивать, — врет Стэн, не моргая глазом. Эдди подозрительно выглядывает из своей ниндзя-шапочки, но ничего не отвечает, лишь тяжко вздыхая, словно старец, измученный годами долгой жизни. Если Стэн чего-то задумал, то его было уже не остановить. Жаль только то, что друг не понимал: идея вытаскивать его из депрессии путем еще большего унижения (Эдди не умеет на ногах-то ровно стоять, какие лыжи, какой сноуборд?) вряд ли сработает. Они регистрируются на самой безобидной площадке для детей от пяти до семи лет в сопровождении взрослых: «Потому что я клевый папка,» — доверительно подмигивает Стэн девушке за стойкой администратора. Получают лыжи. (— Тридцать восьмой размер? Офигеть ты Золушка! — Это ты так меня из депрессии вытаскивать собрался? Путем унижения?) Переобувают повседневные ботинки на лыжные. Собираются к выходу, когда: — Эй, медвежонок! — О, нет! Нет! Нет! — Эдди смотрит на Стэна а-ля "и ты туда же, Брут"! Подхватывает лыжи с палками и бежит, не оборачиваясь, во все лопатки прочь от Ричи и друга-предателя. Где, блядь, этот гребанный Люцифер, когда он так нужен? Где, блядь, разверзнувшийся под ногами ад в этом бесконечно заснеженном раю? Где, блядь, были мозги Эдди, когда он соглашался на эту сомнительную авантюра от Стэна? Эдди благодарит небеса, что на нем шерстяная маска, скрывающая его лицо, в противном случае, все бы лицезрели его горящие от праведного гнева и стыда щеки. Как? Как лучший друг мог так с ним поступить? Нет, конечно, Эдди давно известно, что Стэн так-то мудак, но такого ножа в спину он никак не ожидал. Телефон, надежно спрятанный в недрах куртки и двух свитерах, разрывается от сообщений и звонков предателя Стэна. Эдди его игнорирует, как и обеспокоенные взгляды родителей, прижимающих к себе своих детей подальше от матерящегося пингвина с лыжами. Он докажет всем! Всем им! Маме с её стерильным пузырем, Ричи с его «медвежонком», предателю Стэну, Тайре Бэнкс на футболке. Докажет, что он крутой взрослый мужик. Так-то! Никакой детской горки в сопровождении взрослых, онли смертельная вершина! Оказавшись на полпути к самой высокой трассе, Эдди чувствует неприятную дрожь, пробежавшую по позвоночнику. Он вдруг вспоминает, что Фортуна его явно недолюбливает, а лезть на ту гору — чистая смерть. Решимости и твердости придает попискивающий телефон. Заправским взмахом он закидывает конец шарфа на плечо, и тут некоторое время лагающая система заработала исправно. Эдди, нефартовый и не обладающий особым изяществом в движениях, разумеется, цепляется своим шарфом за лыжную палку. В попытке освободиться он оскальзывается и кубарем летит вниз, теряя спортивный инвентарь, ориентир в пространстве и сознание. (История любит повторяться, не правда ли?) (Скучная и банальная история…) (Или все же нет?) В палате дежурной больницы горнолыжного курорта, где Эдди приходит в себя, сидит Стэн. Он широко улыбается, пытаясь подавить рвущийся наружу смех. А вот Эдди оказывается не до смеха. У него жутко болит… — Загипсованная рука? Блядь! У меня гипс, Стэн! — Эдди скулит, оглядывая белоснежный гипс, на котором кто-то (вероятно, здесь потрудился Стэн) вывел черным маркером «loser». А Стэна, наконец, прорывает. Он смеётся так, что падает со стула, молотя кулаками по полу, пока Эдди убаюкивает загипсованную руку, прожигая в кудрявой голове друга две дыры взглядом полной ненависти. — У, — Стэн подхватывает себя под ребра и пытается унять смех. — У этого аутсайдера тоже гипс. — Какого аутсайдера? — кажется, Стэн знатно приложился головой, пока Эдди был в отключке. Он снова падает на пол, ловя очередной приступ смеха. Выглядит противно и обидно. Эдди привычно выпячивает нижнюю губу. Просмеявшись и утерев проступившие слезы, Стэн с трудом поднимается с пола, опускаясь на стул. Все еще продолжая вредно (Стэн-Гринч) хихикать и глупо улыбаться, в красках расписывает Эдди, как Ричи провалился на соревнованиях по сноуборду на самом старте, сломав себе руку. По мере рассказа глаза Эдди увеличивались и продолжали расти, пока не превратились в два огромных блюдца. Под конец рассказа от удивления и шока он деревенеет и не двигается, срастаясь с больничной койкой. А когда местами меняются Стэн и Ричи, Эдди быстренько прикидывает в уме: хватит ли ему времени прикинуться ветошью. На удивление, Ричи подозрительно тих и молчалив. Он прикрывает за Стэном дверь, а сам не спеша подходит к койке (питон решил замучить мышонка до смерти). Эдди недоверчиво таращится на загипсованную левую руку Ричи (как и у него самого) — ну не может быть, что мечта его мечтаний все-таки его соулмейт. В правой руке Ричи держит маркер, он поднимает его, зубами снимает колпачок, что-то усердно царапает на гипсе и, удовлетворенный своими трудами, закрывает маркер, отступая на шаг, впервые в жизни теряя всю свою браваду и уверенность: — Только попробуй мне не позвони, — он заикается и краснеет, а Эдди думает, что падая с горы, он все же умер и попал в рай (другого объяснения такой удачи он найти так и не смог). — Я сломаю ногу, и тогда ты точно никуда от меня не денешься. — Угроза смешная, нелепая, потому что Ричи сбивается и путается в словах. До неприличия смущённый по-детски целует Эдди в щечку и торопится уйти из палаты (на выходе смачно огрев подглядывающего Стэна дверями (Ну, наконец-то!) на радость Эдди). Щека Эдди горит, а кончики ушей похожи на две мигающие лампочки. — У тебя вместо глаз сердечки, — это Стэн, прижимающий ладонь ко лбу, закатывает глаза. И может у Эдди и вправду сердечки вместо глаз, а что ему еще остается, если его соулмейт исправил «loser» на «lover» и написал свой номер телефона. Кажется, Фортуна повернулась ему тем самым местом, потому что теория о минусах и плюсах работает! Эдди это доказал.***
— Если я тебе надоел, ты просто скажи мне! Не надо пытаться избавиться от меня таким изощренным способом! Эдди в нарукавниках, наколенниках, шлеме и защитных перчатках настороженно подошел к чудо-зверю — скейтборду Ричи, в нерешительности переводя взгляд с доски на парня и с парня на доску. — Давай, тебе понравится! — Ричи подхватывает поперек живота и опускает на скейт. — Только не отпускай меня, только не отпускай меня, — тараторит Эдди, зажмурив глаза. Ричи едва слышно смеется. — Ты же хотел научится кататься на скейтборде, — замечает он как бы между прочим. — Это было до того, как я узнал, что ты мой соулмейт, — Эдди завершает предложения и вздрагивает, открывая глаза. Ему все еще не привычно, что у него появился соулмейт, да и не просто абы какой, а тот, на кого его выбор пал еще до подтверждения самой природой. — Давай, медвежонок, иначе я к твоей мамке опоздаю на свидание! — увы и ах, язык этого соулмейта был совсем без костей. — Ричи, ты достал, — Эдди гневно ударяет ладошками по рукам Ричи, чтобы тот его отпустил. — Я шучу, медвежонок, — Ричи чуть подталкивает скейт, заставляя Эдди прогнуться в спине. — Шу-чу! Эта не романтическая, а реальная история заканчивается поцелуем и хэппи-эндом (Эдди выкидывает свой вип-билет в кабинет школьной медицинской сестры и стирает из своей головы именные таблички на ресепшене в городской больнице). (Шу-чу!) (Или нет…)
