Абсолютная монархия

Светлая резная дверь в покои громко хлопнула, отчего пламя свечей заколыхалось, затанцевало, но стоявший у камина мужчина не шевельнулся. Взгляд его был направлен на едва тлеющий очаг. Дрова явно были сыроваты; в воздухе, несмотря на новенькую вытяжную систему, ощущался запах дыма, что неприятно горчил. Ворвавшийся в покои принц Филипп мог бы сказать, что запах этот — едва уловимый — так же едва уловимо напоминает ему о дрожащей земле, о рвущихся совсем близко снарядах, о криках, в которых перемежаются молитвы и проклятия... Но стоящий у камина шевалье де Лоррен не любил запах дыма лишь потому, что это было признаком неустроенности и тщательно скрываемой бедности. Филипп остановился, точно конь на полном скаку. На щеках его пылали яркие пятна румянца, но он, видя встречную невозмутимость, удержал себя в руках и перевел дыхание. Дурная краска медленно сходила с его лица, а шевалье впервые пошевелился — но вовсе не для того, чтобы поприветствовать возлюбленного, а лишь для того, чтобы отпить из бокала. Филипп Орлеанский провел рукой по лбу, точно убеждаясь, что тот не пылает, и произнес, чтобы нарушить молчание: - Почему ты удалился так рано? Шевалье едва заметно дернул плечом, заставляя вышивку загадочно поблескивать в желтоватом свете, и невозмутимо отозвался: - А что мне там было делать? Лобстеры кончились; начались разговоры о знатности, а это наводит на меня скуку. Филипп глубоко вдохнул, словно собрался разразиться речью, но не произнес ни слова. Покачал головой и небрежно налил себе вина, но ближе не подошел, остался у стола. - Он был недоволен, - уронил Филипп негромко. - Он? - безукоризненно-вежливо уточнил де Лоррен. - Мой брат, - слова упали, точно камни в рыхлую землю. - В этом доме недоволен может быть только он один. Все остальные бодры и свежи, как нежные лилии, и всегда готовы развеять его печаль. - Из-за чего же омрачилось чело твоего сиятельного брата? - тон шевалье был столь вежливым, что издевки не заметил бы разве что конюх. Филипп раздраженно дернулся и посмотрел любовнику прямо в глаза: - Ты зря вызываешь на себя его пристальный взгляд. Я живу под этим взглядом всю жизнь, но это мой путь и мой крест. Неожиданно шевалье тонко улыбнулся и повернулся, отставив бокал на каминную полку: - Это неизбежно, раз уж я был столь глуп, что влюбился в его высочество. Если под прицелом ты, под ним же буду и я. И, будь уверен, в меня выстрелить легче. Филипп дернулся так, словно и впрямь получил выстрел в грудь: - Не говори так! Шевалье усмехнулся в ответ и вновь взялся за свой бокал, отсалютовав им, как на приеме: - А что же мне сказать, любимый? Я говорил тебе, что из тебя получился бы отличный король, но тебе не по вкусу эти речи. Я говорю тебе о том, что смирился — и ты вновь запрещаешь мне сказать. Вы с братом похожи больше, чем ты желаешь того показать. - Я не запрещаю, - устало выдохнул Филипп. - Я хочу тебя защитить. - Я не нуждаюсь в защите, - тон де Лоррена стал суховатым. - Побереги эти порывы для своей уважаемой супруги. - Она тем более не нуждается в защите, - горько усмехнулся Филипп. - По крайней мере, в моей. Ты можешь защититься ото всех, мой... Но только не от него. - От него и ты меня не защитишь, - шевалье, нахмурившийся было, вновь приподнял уголок губ. - Но ты зря так волнуешься, мое высочество. Я не собираюсь вызывать на себя гнев короля. Я всего лишь ушел после ужина немного раньше, что в этом такого? Возможно, мне нездоровится... - он наконец сделал несколько шагов вперед и коснулся пальцами щеки любовника. - Возможно, мне было просто необходимо лечь в постель. Филипп невольно сглотнул, и голос его прозвучал глуше: - Предлагаешь мне побыть лекарем у твоей постели? - Твоей, мой дорогой, - де Лоррен прикусил губу. - Я всего лишь гость здесь. Пока мадам Генриетта предается с его величеством... танцам. - Да, - принц чуть прикрыл глаза, отдаваясь ласке. - Мой брат танцующе преодолевает любые преграды. Пока другие гибнут за него. - Таков крест короля, - шевалье сделал последний шаг вперед — больше ступать было некуда — и склонился к уху. - За тебя тоже гибли. - Я был вместе с ними, - Филипп почти шептал. - Я мог бы разделить их судьбу. Но сейчас все славят короля-освободителя... Шевалье провел пальцем по сухим губам любовника, а потом медленно повел рукой вниз — по незаметной, но слегка ощутимой щетине, по подвижному кадыку, по мягкой ямочке, что виднелась под расстегнутой пуговицей парадного камзола. - А могли бы славить завоевателя, - почти мурлыкнул де Лоррен. - Вы все-таки разные — ты и твой брат. Филипп едва заметным движением облизнул губы и впервые слегка улыбнулся: - Ты только теперь заметил это? Глаза де Лоррена блеснули лукаво, а сам он нарочито задумчиво произнес, чуть растягивая слова: - Признаться, и раньше замечал. По крайней мере, я ни разу не спутал твою и его спальни. Пальцы его замерли, и принц неосознанно подался вперед, стремясь вернуть утраченные ласки. Но стоило Филиппу осознать свою слабость, он тотчас отпрянул и усмехнулся: - Нет способа вернее вызвать на себя королевский гнев, чем это. Мой брат не любит сюрпризы. Тем более... такие. - Мой друг, - шевалье снова шагнул вперед, настигая возлюбленного, - ты скверного обо мне мнения. Я бы не задержался в королевских покоях. Филипп промедлил, задумавшись, лишь мгновение, но и этого — как на войне — хватило, чтобы уступить позиции. На талии сомкнулись руки, а шеи коснулось влажное дыхание. Но принцу еще хватило сил на ответ: - Я ошибся. Если ты придешь в королевскую спальню, перепутав ее с моей, мой брат будет в гневе. Но если ты, бросив «mille pardon», оттуда отправишься ко мне, он будет в ярости. Де Лоррен горячо фыркнул ему в шею: - В самом деле? Если бы твою спальню посетила его королева... - Я бы удивился, - Филипп с легкой досадой отметил, что невольно начинает вздрагивать под медленными, тягучими ласками, под невесомыми, но многообещающими прикосновениями. - Тем более что королева не в фаворе ныне. Вот если бы мою спальню посетила моя жена... Но этому я удивился бы еще больше. - Мадам Генриетта столь пренебрегает священными обязанностями супружества, засвидетельствованного перед Богом? - де Лоррен издевательски ахнул и сразу прикусил кожу на шее любовника, чуть щекотясь щеточкой усов. - Тогда мой долг — как верного друга и дворянина — не оставить тебя в трудный час. - Перестань, - принц застонал, но парой мгновений позже простонал еще громче. - Нет, продолжай. Перестань наговаривать на моего брата и мою жену. Я знаю, ты недолюбливаешь обоих, но нам стоит быть им благодарными хотя бы за то, что они нашли удовлетворение в объятиях друг друга... - Я не обязан их долюбливать, - шевалье снова прикусил кожу, но гораздо чувствительнее. - Как ты метко выразился, они нашли удовлетворение в объятиях друг друга, а я могу обратить все свое внимание на тебя. Вот кого следовало бы долюбить — так это королеву, но увы. С ее этой испанской красотой... Я думаю, при дворе не так уж много столь изысканных ценителей. - При дворе хватает ценителей иного, - Филипп невольно изогнулся, ощутив, как проворные пальцы скользнули по позументам и с легкостью проникли под камзол. Теперь, сквозь тонкую батистовую рубашку, прикосновения показались очень горячими. - Едва ли это поможет королеве, - де Лоррен шептал так же горячо. - Дом Бурбонов переживает не лучшие времена, а строительство развернулось столь широко... Король-Солнце, наверное, умеет одним своим сиянием превращать латунь в золото, иначе я просто не представляю, как он собирается платить армии, что ныне возводит для него его мечту. Вот разве что королевой... - Мой друг, - принц громко выдохнул и зашептал, - иногда ты пугаешь меня. За такие речи угодить на виселицу гораздо проще, чем за фальшивую печать на манускрипте о дворянстве. Не понимаю, как ты можешь быть таким легкомысленным... - Любимый, - де Лоррен стянул с него камзол до середины локтя и потерся носом об обнажившуюся под расстегнутой рубахой ключицу, - такие разговоры ведутся в Версале на каждом шагу. Да, стоит приблизиться — и они затихают, но звучат тем громче, чем дальше стук каблуков туфель короля. И твоих — тоже, потому что ты у меня порою больше чем король. - Не говори так, - дыхание Филиппа сбилось, и он уже не мог понять, от чего именно. - Не говори, заклинаю тебя. - Боишься, что услышат? - шевалье опустил ладони на его ягодицы и крепко сжал. - Боюсь, что поверю, - принц с шумом выдохнул, невольно обхватывая любовника за плечи. - Ты можешь проверить, - де Лоррен легко его оттолкнул. - Ты можешь сейчас отправиться куда угодно: в спальню или доложить своему брату о моих речах — и я последую за тобой. - Ты не последовал за мной на войну, - Филипп попытался прийти в себя и опустил голову, чтобы не видеть лица возлюбленного. Но даже прикрывая глаза, даже сквозь упавшие на лицо длинные вьющиеся пряди он видел, как привычно изгибаются губы де Лоррена, как взгляд становится тяжелым и уверенным. - Я не последовал за тобой, потому что это ты грезил о войне и славе, - шевалье бил точно в цель. - А я и без того знал, что это грязь, боль и весьма сомнительный успех. Я не был блестящим учеником в фехтовании, да и окончить обучение ты мне толком не дозволил — я куда больше времени проводил с тобой, чем на плацу. Если бы ты не вернулся... Я не хотел верить в это. Но если бы ты не вернулся, мне оставалось бы только вернуться в разоренное поместье предков, где я влачил бы жалкую жизнь, вспоминая блестящие времена. А вот что сделал бы ты, если бы привез с собой гроб? Филипп невольно замер и осекся, хотя хлесткие слова уже готовы были сорваться. Он молчал, разрываясь между стремлением прояснить все до конца и желанием увести любовника в спальню. - Я рад, что ты не поехал, - наконец выдохнул он. - Если я еще мог надеяться на то, что эта война принесет мне... что-то большее, то тебе... Я не хотел бы, чтобы ты просыпался так же, как я — в холодном поту. Де Лоррен почти нежно коснулся руки любовника, но взгляд его не изменился — оставался таким же острым, ярким и завораживающим. - Я обещаю, - медленно произнес шевалье, - что тебе не приснится ничего дурного, пока я обнимаю тебя. Филипп закрыл глаза. Обещания шевалье де Лоррена слышали не многие — играть словами он умел виртуозно. Но несмотря на легкомысленную и циничную натуру, его возлюбленный всегда безукоризненно держал слово. Хотя при дворе это, вероятно, сочли бы за злую шутку. - Так что ты выбираешь? - де Лоррен стиснул его крепче. - Я жду твоего решения, король... моего сердца. В этот момент принц Филипп Орлеанский вдруг неожиданно ясно и отстраненно ощутил, насколько глубоко въелось в него воспитание, полученное еще в Париже. Насколько выверенно и точно постарались учителя и гувернеры, воспитывающие младшего королевского отпрыска. Недаром мудрая Анна Австрийская позаботилась о том, чтобы ее сыновей учили разные люди. Филипп мог принимать волевые решения на войне; мог быть смел и непредсказуем... Однако именно в тот момент, когда от него потребовалось немедленное решение в жизни мирной, он замер, словно лишившись воли. Мудрая королева Анна, познавшая столько предательств, рассчитала все слишком точно: если второй сын взойдет на престол, то, должно быть, события вокруг королевского трона будут слишком опасны, чтобы доверить судьбу Франции в единственные руки. И в этот миг месье Орлеанский осознал, что ему никогда не стать таким, как Король-Солнце. Но мгновением позже его за запястье потянула сильная рука, и он поддался, позволяя любовнику увести себя в спальню. По пути попались двое слуг, и шевалье жестами показал, чтобы в кровать принесли вина и масла. Прочее уточнений не требовало... Филипп почти не обратил внимания на то, что безмолвные слуги — горничная и симпатичный, хоть и грубоватый юноша из охраны — суетились поблизости. Но они надолго не задержались; дверь в спальню хлопнула, отрезая весь внешний мир. Принц Орлеанский чувствовал, что его раздевают, тормошат, ласкают, но не мог избавиться от чувства, что чего-то недоделал; чего-то не сказал... И вдруг вспомнил, когда возлюбленный давал обещание в прошлый раз. - Постой, - голос Филиппа прерывался, когда он поймал руки де Лоррена на своих бедрах. - Я... Я хочу тебе признаться, что солгал. - Все лгут, - насмешливо отозвался возлюбленный. - Но от тебя не ожидал, - он легко высвободился, присел на кровать и продолжил стягивать ткань с бедер, щекотно касаясь прядками волос кожи. - И когда же это случилось? - Давно, - Филипп неожиданно почувствовал, что краснеет. - Когда ты... Когда мы только... - Когда я подарил вам сердце, ваше высочество, - легко выручил его шевалье. - Да, - принц даже отвернулся. - Я сказал тебе, что ты у меня — первый. Но это неправда. Я видел, что ты... волнуешься, и мне хотелось, чтобы ты знал, что мы — на равных. Он машинально сбросил туфли, позволяя снять с себя остатки одежд, но де Лоррен внезапно спешить перестал, поднимая взгляд: - Меня гораздо больше успокоило бы, если бы я тогда услышал, что ты умеешь это делать, - в язвительном голосе его Филиппу послышалось сожаление. - Я не хочу знать, кто был у тебя до меня. Ведь сегодня ты со мной. - И вчера, и сегодня, и всю жизнь, - выдохнул Филипп. - Моей решимости может помешать только один человек, чье слово — закон. - Я обещал тебе, что никогда не предам тебя, - де Лоррен посмотрел испытующе и продолжил легче. - И я готов повторить эти слова. Но зачем? Ты уже слышал их, а я не солгал. - Любимый... - Филипп глубоко вдохнул, потому что редко позволял себе называть так возлюбленного. - Я устал от тайн. Я хочу, чтобы между нами не осталось секретов. До тебя я отдавался герцогу Филиппу... - Молчи! - де Лоррен вскинулся и дразняще коснулся пальцами самого дорогого, отвлекая. - Мне кажется, в этой спальне и так довольно Филиппов. Это было... Ведь было?.. - он сжал ладонь сильнее. - Было, - принц невольно застонал. - Давно. И я не был с ним с тех пор, как в моей жизни появился ты. Пальцы слегка разжались, и прикосновения стали чувственными, ласкающими... - Это было давно, - шевалье чуть склонился вперед, но не спешил облегчить сладкую муку. Принц шумно вздохнул и слепо потянул возлюбленного на себя, заставляя подняться с кровати. Облегчение от того, что правда наконец всплыла, было слишком острым. Де Лоррен оценивающе и немного хищно оглядел обнаженного любовника и легко его развернул, подталкивая к широкому ложу. Филипп лопатками почувствовал шелк простыней, и кровать приняла его на мягкую перину, но принц не успел даже удобно улечься, когда шевалье опустился сверху, припечатывая тяжелым телом и слегка щекотя кружевом распахнутой рубахи. Филипп машинально изогнулся и почти неосознанно потерся о бархат буфонов, ощущая, как по телу нетерпеливо скользят ладони. Он вскинул голову и притянул к себе любовника за шею, чуть приподнимаясь, отчего длинные локоны заскользили по покрывалу. Де Лоррен в ответ сжал его плечо и склонился ниже, припадая к губам. Филипп дразняще коснулся языком его губ и сразу почувствовал, как любовник прижимается теснее, подается вперед, вжимается в тело твердым... - Любимый, - шевалье склонил голову к его уху и зашептал горячо и насмешливо, - твои завоевательские... м-м-м... потребности уже удовлетворены? Тебе уже не хочется укладывать меня, словно на поле брани? - Я не... - Филипп шевельнулся, но не попытался вырваться. - Ты о том, как... Как я встретил тебя, когда вернулся с войны? Де Лоррен не ответил, зато с силой двинул коленом, рывком раздвигая любовнику ноги. Филипп судорожно сжал бедра на нежном бархате и попытался объясниться: - Я ее не тронул. Ту служанку. Я пил с ней шампанское и говорил. Едва ли она поняла хоть сотую долю сказанного. - А я пойму? - де Лоррен приподнялся, заглядывая в глаза. - Хоть кто-нибудь поймет? Я ждал тебя. Я выслушивал доклады и холодел, когда приходили вести, что твои войска отбросили — хоть на лье. Я пил столько, сколько не пил за всю жизнь. Я ненавидел твою жену, которая могла улыбаться и танцевать с другими, хотя, видит Бог, я и так ее ненавижу за то, что она имеет то, чего не в состоянии оценить. Я... Принц вскинул пронзительный взгляд: - А еще ты наверняка крутился перед зеркалами, когда ждал, что я приеду. И подбирал лучшее белье. - И вино, - зло выдохнул шевалье. - То самое, игристое, из Шампани, которое ты распивал с той грязной девкой. Филипп прикрыл глаза, страстно прижимаясь к возлюбленному: - Ты не мог этого знать. В этом не было нужды. Все, в чем я нуждался после того, как брат в очередной раз отнял у меня то, что было дорого мне, это в дешевом пойле и пьяных разговорах. Если бы я остался с тобой, был бы груб и разочаровал бы тебя. Де Лоррен за плечо пригвоздил его к кровати и медленно произнес, четко выговаривая слова: - Ты поступаешь со мной не лучше, чем твой брат — с тобой. Видимо, это семейное. Я хочу быть с тобой, как в клятве перед Богом — и в горе, и в радости, а не только тогда, когда ты допустишь меня до себя. Твой брат лжет тебе — потому что бережет тебя. Как он сокрушался, что отправил тебя на войну! А я — нет. Потому что знал, что тебе это нужно. И пил. И выл, и трахал других, знаешь это? - Догадываюсь, - Филипп поморщился. - Но я не хочу этого знать. - Ты же устал от тайн, - вернул ему его же слова де Лоррен. - Я не хочу никого, кроме тебя. А если и хочу, то в одной постели с тобой. - Ко мне тоже приходили, - принц почувствовал, что говорит много искренней, чем на исповеди. - Дважды. Один раз пришел молодой солдат, что надеялся, что я отправлю его в тыл или хотя бы в арьергард. Я прогнал его, а потом видел его обезображенный труп. И еще один раз ко мне приходил симпатичный мальчик из деревенских... А под утро я застал, как он роется в бумагах штаба. - И ты убил его? - шевалье приподнял бровь. - Нет, я... - Филипп сглотнул. - Я отдал предателя солдатне. Де Лоррен замер на мгновение, а потом рассмеялся: - Убить было бы милосерднее. Принц вновь шевельнулся под ним, ища ласки: - Не тогда, когда каждый день гибнут сотни. У него, в отличие от солдат, был выбор. И он его сделал. И проиграл. - Возможно, у него не было выбора, - шевалье усмехнулся. - Но и в этом случае он сам виноват. Ну же, любимый, не зажимайся так, ведь я не завоеватель... Филипп с легким трудом заставил себя отвлечься от воспоминаний и воззрился на возлюбленного, наслаждаясь тем, что видит его лицо — до малейшей черточки. Сощуренные серые глаза, высокие скулы, нежные губы... - Я хочу, чтобы ты овладел мной — завоевателем, который не принес Франции ничего, - вполголоса произнес Филипп. Шевалье и сейчас только усмехнулся: - Уничижение — слава только для монахов и отшельников. Когда ты отдавался мне после покупки туфель за несколько тысяч ливров и просил жестче и глубже... Ты не думал о том, что принимать — унизительно. - Я тогда не был на войне, - возвысил голос Филипп. - А теперь я видел, как солдаты... поступают с теми, кого не уважают. Они плюют в лицо и трахают сзади. И наоборот. - Так вот, в чем проблема, мой дорогой? - шевалье резко двинул бедрами вперед. - Ты увидел, как живет простой народ? - Да! - принц невольно подался навстречу, шире раздвигая ноги. - Я... Не могу поверить, что видел все это. - Ничего не изменилось, - успокаивающе произнес де Лоррен. Он улыбался мягко, понимающе. - Когда ты... проявил ко мне интерес, я впервые выехал в свет. Моя мать положила много сил, чтобы на меня обратили внимание. Ведь у нас с ней после смерти отца не было ничего, кроме обветшавшего имения и печати. Моя мать не хотела отправлять меня в Париж так рано, но не могла уже платить... Еще немного — и ей бы пришлось самой стирать белье и доить коров. Она надеялась, что я сделаю выгодную партию. А я... увидел тебя. - К чему ты говоришь все это? - Филипп наконец устал от ласк, что ничем не заканчивались, и начал раздевать любовника сам. Тот позволял, но сам не делал ничего, чтобы помочь. - Я говорю это для того, чтобы ты понял, что я с самого детства знал, как это происходит у коровок и лошадок, - жестко произнес шевалье. - У моей матери не было денег на гувернанток, она учила меня сама. Но ей, разумеется, не всегда хватало времени на меня. Ей нужно было решать деловые вопросы, а я был любопытен... В детстве носился с деревенской ребятней. Позже, когда подрос, общался с не самыми подходящими личностями. Мать хотела, чтобы я нашел себе богатую или хотя бы не нищенствующую, как мы, невесту. Но я встретил тебя. Одежды падали на пол и на край кровати, и Филипп, чуть приподнявшись, нетерпеливо потянул к себе возлюбленного, что остался в одних штанах и нательной рубахе. - Я люблю тебя, - выдохнул он поспешно и страстно. - Я люблю тебя таким, каким встретил. Люблю таким, каким ты стал. Я хочу, чтобы ты был во мне; хочу, чтобы ты любил меня. Так, как умеешь только ты — потому что учился на мне. - Учиться на тебе было приятно, - фыркнул де Лоррен, но больше мучить не стал — стянул и буфоны, и кюлоты, жадно охватывая собственной ладонью возбужденную плоть. Филипп откинулся на локти; взгляд его стал пьяным и мутноватым, но он нашел в себе силы произнести это вслух: - Я люблю тебя за то, что ты можешь быть груб и одновременно нежен. Я не король и никогда им не стану, а потому надеюсь, что слышу правду. - Ты услышал бы правду от меня, даже если бы был королем, - де Лоррен усмехнулся грустно. - Мать так и не сумела меня воспитать толком. Она ведь была одна... Но я тоже хочу тебя. Не как брата короля, не как завоевателя. Я хочу тебя. Он с силой толкнул любовника на постель, но сам потянулся к тумбочке, на которой стояла нетронутая бутылка вина, и поспешно опустил пальцы в крошечную пиалу с маслом. Филипп запрокинул голову, зная, что произойдет после этого — и не ошибся, застонал, стоило пальцам начать привычное, но необходимое действие. Слишком давно принц не знал подобных ласк, чтобы пренебречь ими. Де Лоррен, впрочем, на этот раз был щедр — позволял привыкать, позволял... Но как раз именно теперь Филиппу этого было мало. - Возьми, - он глухо простонал, не дожидаясь того, пока любовник сочтет прелюдию исполненной. - Возьми, сейчас же! - Слово короля — закон, - шевалье тяжело дышал. Тон его оставался насмешливым, но дыхание выдавало колоссальное напряжение. Он склонился над возлюбленным, осторожно притираясь к нему, и только тогда Филипп увидел, что на лбу любовника поблескивают искорки — бисеринки пота. Такая выдержка явно дорого стоила шевалье. Он хотел еще что-то сказать, но ощутил, как в тело входит плоть — и замолчал, приоткрыв рот. Мелкие толчки заставляли вздыхать и постанывать, и Филипп невольно согнул ноги, стараясь облегчить первое за долгое время проникновение. Де Лоррен явно старался сдерживаться, но не выдержал — навалился сильнее, вызвав почти болезненный стон. Филипп знал, конечно, что боль — ненадолго, но удержаться не смог. На войне было легче. - Тише, - шевалье легко подхватил его под колено и коснулся губами щиколотки. - Я не желаю припадать к стопам короля, как это делают все придворные, но припадать к твоим ногам... Могу. И хочу. - Давай же... - Филипп не мог уже вести беседы. Он только чувствовал в себе твердую плоть и нетерпеливо цеплялся за руку любовника. Тот легко обхватил его за бедра, подвинул ближе к себе и начал двигаться, срывая с губ вскрик. Принц удобнее забросил ноги ему на плечи и почти подавился стоном, когда тот наконец начал двигаться. Знакомое чувство заполненности заставляло изгибаться; тяжелый член возлюбленного двигался в нем, и Филипп полностью отдался ощущениям. Нарастающее движение, быстрые ласки... В приоткрытый рот вошли пальцы, и принц бездумно сомкнул губы, позволяя иметь себя полностью. Он ласкал пальцы возлюбленного так, как умел, а умел он неплохо — недаром шевалье и раньше говорил, что брать в рот он умеет по-королевски. Де Лоррен уже тоже не являл собой образчик невозмутимости — он двигался резко и сильно, заглядывал в лицо, прижимал за руки, распиная любовника под собой. Филипп ничего не имел против — выгибался, чтобы глубже; сжимал мышцы — чтобы сильнее. Просить не хотел. Мутное желание, что не проходило еще с войны, наконец обрело краски и форму, и теперь Филипп страстно выгибался, слегка досадуя на то, что прижатыми к перине руками не может себе помочь. Однако теперь это, кажется, было и ни к чему. Принц чувствовал, как тело начинает вздрагивать — явный признак приближающегося наслаждения, — и попробовал было вывернуться, чтобы продлить это, но безуспешно — любовник сжимал его слишком сильно. - Боже правый... - только и успел он выдохнуть, когда волна удовольствия накрыла с головой. Он еще чувствовал, как глубоко и ритмично входит в тело плоть возлюбленного, когда закричал — невнятно и, может, грубо... Как во время боя. Его трясло, теплая влага попала на грудь и даже на шею, когда он ощутил, что любовник кончает — запрокинув голову и сильно сжимая пальцы на бедрах. Тем неожиданнее оказался еще один нежный поцелуй на щиколотке. - Я не стал твоим первым, - обрывисто выдохнул де Лоррен, не выходя из него. - Но должен тебе сказать, что и ты, и твой брат-король не правы. Стать первым среди многих — неважно. Важно — стать лучшим. Тем, о ком и только о ком станут вспоминать. - Я был твоим первым... - Филипп попытался соскользнуть, но ему не дали. - Ты стал моим лучшим, - де Лоррен склонился над ним, и принц ощутил, что естество внутри вновь твердеет. - И я слишком долго тебя ждал, чтобы так просто отпустить. Сейчас я просто не удержался, но теперь... Теперь я буду брать тебя медленно и чувственно, пока ты не поймешь, что единственное, кому стоит поклоняться, это себе. Только себе. *** Филипп потянулся рукой к возлюбленному. Пальцы привычно нащупали теплую сухую кожу, но сам герцог Орлеанский отчего-то сейчас воспринимал это отстраненно — словно это не он касался чуть подрагивающей руки. Словно не он вспоминал нежные прикосновения, когда доводил себя мыслями о том, что этого никогда больше не случится, до апатии. Словно не он прощался навсегда, и вновь и вновь воскрешал это в памяти. Рука шевалье дрогнула сильнее, ладонь развернулась, и Филипп почувствовал, что возлюбленный впивается в его руку со всей силы — до смятой тонкими складочками кожи, до царапин и белых отметин. Впрочем, длилось это недолго — шевалье взял себя в руки и ослабил хватку. Во второй руке его мелькнул платок, но де Лоррен не отпустил ладони любовника даже для того, чтобы развернуть тонкую ткань — встряхнул рукой и отвернулся. Но почему-то именно это судорожное, почти неосознанное движение сказало Филиппу больше, чем все произнесенные до этого слова, и в груди потеплело. Совсем немного, но и этого оказалось с лихвой — предательство, мучения и призрак гибели над возлюбленным; страдания жены... Филипп испытывал к Генриетте странное чувство, дружески-собственническое, но ее страдания, ее свернувшаяся на постели по-девически тонкая фигурка не могли не вызывать острого сочувствия с легким страхом за жизнь супруги — месье Орлеанский был неважным знатоком женского устройства. - Прости меня, - сдавленно повторил де Лоррен. - Я не смогу простить, - устало уронил принц. - Почему? - голос шевалье, и без того негромкий, упал до шепота. - Ты... Бросаешь меня? Я понимаю, - он заговорил быстрее. - Это правильно и честно с твоей стороны. Ты сделал все, чтобы вытащить меня, а теперь больше ничем передо мной не обязан. А я обязан тебе жизнью, и... - Я не смогу тебя простить, потому что не мне прощать. Мне — не за что, - выдохнул Филипп. - Разве что за твою самоуверенность при нашем последнем с тобой разговоре. Шевалье опустил голову, и волосы его свесились вниз. Принц и теперь не отнял руки, но говорил горько и серьезно: - Помнишь, я рассказал тебе про мальчишку, которого застал в штабе? Я сказал, что он сделал неверную ставку — и проиграл. А ты возразил, что у него, возможно, не было выбора. Мне следовало задуматься о твоих словах еще тогда... Ведь не в твоем характере оправдывать проигравших. Говоря это, ты думал о себе? - Наверное, - несколько нервно улыбнулся де Лоррен, но губы его дрожали. - Если ты прикажешь, я уйду. Его величество сказал, что ты достоин лучшего. Филипп вздрогнул и повернулся к возлюбленному всем корпусом. Веки его распахнулись, и только теперь стало видно и темные тени под глазами и под скулами, и горькую складку у губ. Огонь в камине высветил все это безжалостно, словно яркий свет свечей — хитрости немолодой дамы. - Когда ты говорил с моим братом? - слова прозвучали жестко. - Что ты ему сказал? Что обещал? Де Лоррен явно растерялся от такого напора: - Ничего. Ни о чем. То есть... Его величество приходил и пытался узнать у меня, кто руководил заговором, но увы, я ничем не смог ему помочь, - шевалье чуть замялся. - Я получал письма. И из них узнавал о том, где и когда состоится очередное собрание. Я пытался показать им — остальным, — что мне чужды эти игры, но они не хотели меня отпускать. А я... боялся повернуться к ним спиной. - А ко мне спиной ты повернуться не боялся, - риторически хмыкнул Филипп. - Ну, в общем... - де Лоррен облизнул губы. - Ты говоришь, что получал письма, - медленно проговорил принц. - Но письма не напугали бы тебя до того, что ты рискнул бы пойти против короля. Что произошло, пока меня не было? Филипп видел, как дернулся кадык на шее любовника, но тот не стал отшучиваться в привычной манере, не стал и темнить: - Они были в масках. Перехватили меня и потребовали, чтобы я исполнял их волю. Выбор у меня был — поддержать их или умереть. И я... Да, я испугался и принял поспешное решение. - Они угрожали тебе? - голос Филиппа прозвучал недоверчиво. - Где это случилось и почему ты поверил в то, что они не блефуют? Убить приближенного короля... Убить любовника брата короля — это уже вызов дому Бурбонов! - Не скажи этого при брате, - торопливо посоветовал шевалье. - Особенно про дом Бурбонов. - И все-таки? - теперь уже принц сжал пальцы сильнее — слияния рук они так и не разрывали. - Они бы не посмели! - Они... отлично доказали серьезность своих намерений, - глухо выдохнул де Лоррен. - Я был... не один. И они убили моего собеседника на моих глазах. Глаза принца сощурились: - То есть ты признаешься в том, что отвел кого-то в тихий уголок, где тебя с любовником перехватили изменники? Будет тебе наука: не трахать кого ни попадя. Без меня. Де Лоррен прижал руку с платком ко лбу и, мучительно сжав зубы, выдохнул: - Они убили его со спины. Меня окатило кровью. Все произошло столь неожиданно, что я потерял почву под ногами... А нож у горла был очень убедителен. И ничего бы им за это не было. У меня нет никого, кто бы защищал меня при дворе, кроме тебя. А твоему брату я как кость в горле. Его цепной пес Маршаль держал меня вместе с остальными пленными, хотя многих высокопоставленных изменников он разместил с бо́льшим комфортом... Филипп резко дернулся и вырвал руку: - И многие отправились на виселицу прямо из своих благоустроенных камер! А ты, хоть и сидел вместе с отребьем... Кстати, - голос его вдруг дрогнул, - ты уже поел? - Да, благодарю, - шевалье отвернулся. - Правда, я проявил разумную осторожность — не набросился на еду, хотя очень хотелось. Но мне подумалось, что если переборщить, то все это отправится обратно. Никогда, кажется, не был так голоден... - А в заключении еда... и впрямь с червяками? - в голосе Филиппа послышались одновременно недоверие, сочувствие и отвращение. - Правда, - кивнул де Лоррен. - Что хуже — с живыми. Мертвых, возможно, я бы воспринял лучше. Говорят, в экзотических странах их считают деликатесом. - Кажется, деликатесом считают как раз живых, - неуверенно пробормотал Филипп. Де Лоррен передернулся, а потом вдруг выпалил, отчаянно и грубо: - Я привык выбирать среди этой кишащей массы что-то съедобное... И сколько раз я жалел, что... Что вообще пошел тогда в сад! Я бы не стал, но мне довелось танцевать с твоей супругой, и она была... довольно жестока со мной. Мало кто при дворе полагает, что у меня есть чувства; мадам Генриетта не щадила меня. И я поддался порыву. А потом... - он прикрыл глаза. - Я бы мог нормально поесть. Наверное. Мне не раз и не два предлагали принести хлеба или даже мяса, если бы я согласился ублажать охрану. Ни для кого не секрет, чем я обязан своему положению. - Почему же ты отказался? - рассеянно бросил Филипп, и неожиданно получил абсолютно откровенный ответ: - Не потому, что не хотел тебе изменять. Я видел подписанный королем приказ — казнь через... Впрочем, неважно. Перед такой смертью мало думаешь о чести. Но постоянные крики под окнами и неизвестность — кого уведут следующим... Это было невыносимо. Я не мог думать ни о чем другом — только об этом. И о тебе. - Обо мне? - теперь герцог Орлеанский смотрел, не отрываясь. - И что же ты думал обо мне? Де Лоррен вскинул отчаянный взгляд: - Что я был неправ, когда думал, что тобой движет только слепая верность. Что король жесток с тобой, но ты питаешь к нему искреннюю любовь. Что я зря не доверился тебе. Наверное, так было бы лучше для нас... Ты бы вспомнил гораздо раньше, что кроме войны, есть еще что-то. А я, возможно, был бы избавлен от участия в этом водевиле. Тайная полиция его величества раскрыла бы заговор раньше, если бы я сумел быть откровенным с тобой. И сейчас... - он выдохнул и заговорил уже не так страстно, а открыто и решительно. - Сейчас я скажу тебе — но только тебе! — что я видел того, кто устроил заговор. Его не коснулись аресты. Я по-прежнему не знаю, кто он — он был в маске, в плаще и в перчатках. Я не узнал его голоса, что изрядно удивило меня, ведь при дворе я говорил почти со всеми, а он должен занимать здесь положение, иначе бы не смог так просто прийти в мою камеру. Филипп зло сощурился: - Многие же навещали тебя в заключении. - Он не заходил, - поправился шевалье. - Он стоял за решеткой. Он велел мне молчать обо всем, угрожая смертью... и пытками. Но ему, видно, было невдомек, что я и без того бы не смог ничего сказать королю, потому что знал не больше, чем все остальные. Маршаль назвал меня предводителем, но я стал таковым только за то, что я близок к его величеству... и за то, что молчал на собраниях. Чем влиятельнее предводители, тем охотнее за ними идет народ... Но я вдоволь хлебнул за это, когда замерзал в камере в одной рубашке и терпел грязные прикосновения тюремщиков. Филипп Орлеанский молчал. Молчал настолько долго, что взгляд де Лоррена из яростного и гордого стал встревоженным, а потом и почти умоляющим. - Филипп, - шевалье первым нарушил молчание, - Филипп... Принц пошевелился и глухо произнес: - Назови мне имена или опиши тех, кто посмел касаться тебя — и они уже завтра будут выгребать навоз и вывозить помои. - Не надо, - шевалье вздохнул. - Я получил то, что должен был получить. А когда пытался угрожать твоим гневом, получил... по лицу, и понял, что лучше будет смириться. Я вспоминал тебя, и это согревало, хотя моя матушка, несомненно, была бы разочарована, если бы узнала, как я распорядился твоей благосклонностью. Ты знаешь, что я действительно не предавал ни тебя, ни твоего брата, но... Но уже одним своим молчанием оскорбил вас обоих. А тебя... Еще и потерял. Филипп вновь коснулся его руки, но уже куда спокойнее и нежнее: - Гнев моего брата был силен, он и слышать не хотел о тебе. Но я молился за тебя, а Господь наш слышит молитвы страждущих. Ты не потерял меня. Но если ты предашь меня и брата, то потеряешь. Меня, если об этом узнаю я. И жизнь, если об этом узнает Людовик. Де Лоррен снова сжал в руке платок и выдохнул: - Я ничем сейчас не смогу доказать тебе своей искренности. Но я многое понял. Я говорил тебе, что не желаю припадать к стопам твоего брата... Но я делал это и умолял его о милости. Я говорил, что один человек не может управлять страной, но теперь вижу, что может, если умеет выбирать себе верных. И я не хочу тебе такой доли — никогда не знать, кто верен тебе, а кто лишь выжидает удобного момента, чтобы ударить в спину. Принц поморщился, и пальцы его сжались сильнее: - Мой брат проверял всех, когда был болен — не исключая меня. Я не мог поверить в то, что он обманул меня... И что нашлись те, кому он верит больше. Мне до последнего казалось, что нет у меня больше брата, есть Король-Солнце... пока он не сказал, что отпустил тебя. В этот момент с нами была Генриетта, и я боюсь, что одним своим поведением я сделал выбор. Я мог бы остаться, но лишь развернулся и ушел. - Разве это плохо? - шевалье взглянул с опаской и заговорил торопливо. - Твой брат убедился, что ты не посягаешь на его чувства; ты добился от короля того, чего хотел. Твоя жена... Впрочем, как раз она никогда не испытывала сомнений. - Ты просто не терпишь Генриетту, как и любого, кроме Людовика, кто слишком близок мне, - устало покачал головой Филипп. - Но я не мог не жениться, это долг младшего брата короля. Однако мне кажется, что гораздо лучше иметь в женах друга, а не врага. Де Лоррен улыбнулся слабо и криво: - Я почти благодарен королю, что он возжелал любви твоей супруги и получил ее. Никому другому я бы не поверил. Филипп, я смирился с тем, что ты женат, смирился и с тем, что я не могу знать, где ты проводишь ночи, если не со мной... Но позволь мне любить тебя. Нет, не говори! Я изменил тебе — не тогда, когда увел в сад одного из музыкантов, а тогда, когда не рассказал тебе, что пытаюсь выжить между двух огней. Прости мне это. Я был глуп... и слаб. Принц горько улыбнулся: - Ты говорил еще, что глупо, учуяв дым, не понять, что дом в огне. Но, как видишь, пожар может начаться с двух сторон — когда дом старательно поджигают. Я молил Бога за тебя так, как никогда не молил его на войне... Потому что страх погибнуть никогда не бывает так силен, как страх потерять. Я только теперь понял, что ты чувствовал, когда я, ослепленный мечтой о славе, очертя голову бросился в бой. Я тоже изменил тебе — не с мужчиной и не с женщиной, а с честолюбием. Филипп приподнялся с кресла, и шевалье, не отнимая руки, поднял встревоженный взгляд: - Ты уходишь? Пламя в очаге колыхнулось чуть сильнее, освещая сполохами одежды принца, и в этом было нечто угрожающее — как раз теперь, после разговоров о пожаре, однако в голосе Филиппа прозвучало что-то мягкое, давно скрытое: - Я ухожу. И надеюсь, что ты пойдешь за мной. Ты не пошел за мной, когда я уходил воевать; не пошел за мной, когда я — едва ли не единственный — верил, что мой брат оправится. Но теперь, надеюсь, мы можем учесть наши ошибки. Я тоже получил по заслугам за то, что не сумел вовремя понять ни тебя, ни брата. И я хочу любить тебя. И знать, что мне не ударят в спину. Потому что если не любишь ты... То любит только брат, а его любовь жестока. Де Лоррен поднялся с места порывисто, нервно — и теперь Филипп Орлеанский мог сказать, что действительно помнит первую ночь. Если раньше воспоминания были смутными и нечеткими, то теперь как будто наяву перед внутренним взором восстали события далеких дней: юношеская неловкость; испуганный и умоляющий взгляд златоволосого «ангела», как называла молодого шевалье горничная Мариэтта, что прибирала покои принца Филиппа; первые поцелуи — нежные и неистовые одновременно; и те самые слова, о которых вспоминал де Лоррен, сказанные после первой ночи. Сейчас шевалье уже вовсе не напоминал ангела — минувшие годы превратили его из тонкого подростка в красивого мужчину. Лицо его было бледным и осунувшимся, а руки дрожали. Не было и щегольских одежек; он явно оделся в то, что первым притащили слуги, не выбирая. Филипп покинул гостиную, приостановившись на пороге спальни и с удивлением и горькой нежностью заметил, что на запавших щеках любовника проступают яркие пятна — тот явно не ожидал, что будет допущен в эти покои. По крайней мере, так скоро. - Может быть, послать за ужином? - не удержался принц, хотя потемневшие скулы возлюбленного навевали совсем иные мысли — шевалье давно разучился краснеть. - Не стоит, - возразил тот с легкой запинкой. - Будет лучше, если мы позавтракаем... вместе. - Я вовсе не собираюсь отсылать тебя в твои покои, - Филипп почувствовал легкие угрызения совести — ведь так и не сказал любовнику, насколько рад видеть его здесь. - Благодарю вас, месье, - шевалье вымученно улыбнулся, но в голосе его сквозило облегчение. - Позвольте вас раздеть? - Ты не камердинер, - позволил себе шпильку Филипп, но шагнул к кровати, чтобы де Лоррен смог захлопнуть дверь. - Мне ревновать к твоему камердинеру? - шевалье улыбнулся свободнее. Филипп даже замер на секунду, а потом впервые рассмеялся: - Ты сейчас говоришь о Дидье? О том же Дидье, о котором говорю я? С его морщинами, пигментными пятнами и строгим взглядом, когда он видит в моей кровати тебя, но не находит на тумбочке плошки с маслом? - Я всегда знал, что его тревожит только плошка с маслом, - фыркнул де Лоррен. - Его волнует исключительно мое здоровье и благополучие, - Филипп усмехнулся. - И он очень огорчается, когда я не дозволяю ему меня одевать. Говорит, что принцу не пристало облачаться в одежды самому, словно я садовник или стекольщик. Но раздевать меня он не порывается вовсе. Возможно, опасается, что не сможет соответствовать моему пылу, если я вдруг когда-нибудь... - Когда это случится, уведоми меня, пожалуйста, - попросил де Лоррен. - Я уйду в монастырь. - О, - Филипп фыркнул. - Мой долг перед Богом не позволит мне этого допустить. Тебе в монастырь никак нельзя. Как грубо, но верно говорят солдаты... Пусти волка в овчарню. Время как будто повернулось вспять. Филипп словно вновь ухаживал за юным де Лорреном, а тот неловко, но очень старательно пытался ухаживать в ответ. И сейчас, как и тогда, он снова взял принца за руку, усаживая на постель. И тоже явно помнил. - Присядьте, ваше высочество, - повторил он те же слова, а потом добавил со вздохом. - Я виноват перед тобой, Филипп, я знаю. Но зато не задену зубами, как в первый раз. Герцог мог бы многое сказать, но лишь стиснул руку сильнее и опустился на постель, раздвигая ноги. Шевалье опустился промеж его коленей и ловкими движениями принялся расстегивать застежки на буфонах. Филипп вздохнул. Буфоны как раз не мешали, а вот нижнее белье доставляло неудобства, но шевалье легко избавил его давления, почти не раздевая, хотя и не любил так. Филипп прекрасно знал, что любовник предпочитает видеть его абсолютно обнаженным, хотя сам далеко не всегда спешит раздеваться — собственные одежды ему никогда не мешали. Уверенная рука скользнула по стволу, и лишние мысли из головы смело, как дым. Пожар был потушен, но горький запах дыма еще долго будет чувствоваться... Филипп видел, как поспешно увлажняет губы опустившийся на колени возлюбленный, как переступает, чтобы устроиться удобнее — и откинулся на кровати, опираясь на руки. И почти сразу ощутил прикосновение языка. Де Лоррен медленно и влажно проскользил по естеству и, обдав плоть горячим дыханием, захватил ее в рот. Движения его уже, конечно, нисколько не были похожи на первые неумелые ласки... Филипп еще чувствовал досаду за поведение возлюбленного, а сейчас почему-то это ощутилось острее, поэтому он обхватил любовника за затылок, нащупав мелкие завитки, и надавил сильнее. Губы шевалье раскрылись шире, и он, повинуясь жесту, склонил голову ниже, постепенно опускаясь. Филипп с шумом выдохнул, но был вынужден отпустить — когда де Лоррен брал глубоко, он уже не мог ласкать языком чувствительное навершие. Да и мешать не стоило — сам шевалье справлялся с этим куда лучше, чем под управлением. Впрочем, это было справедливо по отношению ко всему, что делал де Лоррен. Свободолюбивая натура его не позволяла ему развернуться, когда он чувствовал себя ведомым. Но эта мысль не задержалась в голове у принца. Филипп застонал, когда почувствовал, как твердо и одновременно нежно ласкает его обретший свободу любовник, и едва не поперхнулся, когда ловкий язык чуть щекотно и безумно приятно проскользил вокруг головки. Принц невольно запрокинул голову, отдаваясь ощущениям, и почувствовал, как под смятую ткань расстегнутых штанов пробирается рука. Мыслей в голове почти не осталось, и Филипп машинально попытался раздвинуть ноги шире, чтобы помочь любовнику добраться до входа в тело, но неожиданно понял, что тот вовсе не имел такой цели — пальцы кольцом проскользили по основанию плоти, а потом чуть опустились к семенникам, да там и остались. Филипп прикусил губу. Влажный умелый рот, жаркие прикосновения языка, описывающего причудливые узоры, уверенные движения пальцев, — все это сливалось в невыносимо приятную муку, но сейчас, после тяжелых разговоров, не хотелось заканчивать так быстро, а герцог Орлеанский отчетливо чувствовал, что долго не удержится. - Подожди, - пробормотал он почти невнятно, с трудом опуская голову. Де Лоррен либо не услышал его, либо не понял, но голова его продолжала так же медленно и ритмично подниматься и опускаться. Филипп видел, как пружинят вьющиеся прядки по смятым буфонам, как еще больше западают при движении щеки любовника, и отстранил того решительным жестом. Де Лоррен дернулся под рукой, выпустил естество изо рта с громким неприличным звуком и поднял раскрасневшееся лицо. Губы его горели и были приоткрыты, а в глазах читалось непонимание. - Тебе не нравится? - чуть задыхаясь, спросил он, а потом сверкнул глазами и облизнул губы. - Хорошо же, я постараюсь лучше. Филипп легко его удержал и возразил: - Нравится. Если ты говоришь, что я это делаю по-королевски, то ты это делаешь... божественно. Но я хочу тебя больше, чем... Такие ласки можно дарить и поспешно, и между делом. А я хочу тебя. На миг ему показалось, что в глазах любовника блеснули слезы, но тот легко отстранился и поднялся на ноги. - Я... Я счастлив, что ты хочешь меня, - выдохнул шевалье. Расстегнутый камзол его отправился на пол. - И я хочу, чтобы тебе со мной было так же хорошо, как в первую ночь. Филипп не успел ничего сказать, когда увидел, под поспешными движениями подрагивающих рук, как обнажается из-под ткани светлая кожа возлюбленного — тот почти ожесточенно стягивал рубаху и избавлялся от штанов. - Разденься, - то ли попросил, то ли потребовал де Лоррен. - Или, если хочешь, я раздену тебя сам. Филипп мог бы ответить, но послушаться было проще, чем объясняться, и он приподнялся, раздеваясь вслед за любовником. И, когда из одежды на нем остались только два перстня и нательный крест, поднял взгляд. Де Лоррен тоже стоял перед ним в чем мать родила и явно слегка смущался. Исхудавшее тело, выпирающие ребра и обострившиеся подвзодшные косточки на фоне запавшего живота должны были, скорее, вызывать сочувствие, нежели желание, но именно таким некогда Филипп встретил юного графа д'Аркура, и желание к нему только всколыхнулось сильнее. - Прошу, - Филипп и сам не знал, о чем просил, когда широким жестом указал на кровать. Шевалье послушался и потянул его за руку, укладывая прямо по центру постели. Принц взглянул на него снизу вверх, точно зная, что плошки с маслом сегодня не приносили, но любовник не позволил ему опомниться и резким движением оседлал его бедра, потираясь кожей промежности о влажный еще ствол. Дыхание перехватило вмиг. Филипп невольно впился пальцами в покрывало, а де Лоррен качнулся и склонился над ним, даря легкие, как прикосновение крыльев бабочки, поцелуи. Он целовал шею и плечи, дразнил языком соски и постанывал, когда чувствовал, как вздрагивает под ним любовник. Принц с трудом отвлекся от ласк и небрежным жестом проскользил по ягодице возлюбленного, задержавшись пальцами на его копчике. Становилось жарко, кожа возлюбленного показалась ему даже не горячей — пылающей. - Ну же, - почти простонал шевалье. - Войди. Или хочешь, чтобы я принял тебя так? Вопрос не уточнял, как именно, но Филипп понял, что возлюбленный предлагает ему себя безо всякой подготовки, и сердце стиснуло. Впрочем, не только сердце... От этих слов низ живота словно судорогой свело, однако это было бы жестоко по отношению к любовнику, и он невольно опустил пальцы, знакомо скользя по нежной коже. Де Лоррен выгнулся навстречу пальцам, и Филипп ощутил, как пульсирует под подушечками колечко мышц. Он отвлекся и, убрав руку, требовательно коснулся губ возлюбленного. Тот явно понял, чего от него добиваются, и охотно увлажнил пальцы, игриво щекотясь языком. Нет, это было решительно невыносимо. Наверняка первое движение было грубым. Наверняка принц причинял боль, но думать об этом он не мог — любовник охнул и с силой двинулся навстречу. Филипп чувствовал, как под пальцами раскрывается тело, и едва удерживался, продолжая двигаться медленно и размеренно. Де Лоррен склонил голову и опустился, опираясь на руки, но двигаться навстречу продолжил, слегка постанывая. Лбом он уперся возлюбленному в свободное плечо и теперь слегка прикусывал кожу, когда пальцы входили глубже. Но вдруг он голову поднял. - До чего хорошо, - шевалье с трудом выталкивал слова. - Я люблю... тебя. Не надо больше... Тюремная стража не стала бы... Возьми меня так, как я того заслуживаю. Несмотря на то, что на лбу принца выступила испарина, а сам он с трудом удерживался, он нашел в себе силы возразить: - Ты был неправ. Но я тоже тебя люблю. И не меряю ценой одной ошибки. Де Лоррен застонал, шире расставляя колени, и всхлипнул, когда в него вошли три пальца. Глаза его расширились, а над тонкой полоской усов проступили мелкие капельки: - Пожалуйста, Филипп... Не будь так жесток. - Ты сказал, - принц с шумом выдохнул, - что я могу прогнать тебя. Что я могу делать с тобой, что хочу. Так вот я хочу — это. Он чуть согнул пальцы и почувствовал, как зажимается, вздрагивая, тело любовника. Де Лоррен шумно и неглубоко дышал, почти распластавшись над ним, а плоти коснулся такой же твердый и влажный член. Шевалье застонал громче, уже откровенно насаживаясь на пальцы, и вновь уткнулся в плечо. Дыхание его почти обжигало, а ноги дрожали. Филипп смутно подумал о том, что возлюбленный в таком состоянии просто не сможет двигаться, и, осторожно выскользнув, рывком перевернул его на спину. Взгляд шевалье затуманился, но он послушно раздвинул ноги, а стоило опуститься сверху, как и прижал его к себе — страстно и нетерпеливо. Теперь уже сдержанность была ни к чему. Принц с трудом нашел удобное положение и медленно начал входить, придерживая возлюбленного за плечо. Тот мучительно изогнулся, но не только не останавливал — наоборот, порывался заставить быстрее и сильней... - Скажи, - выдохнул де Лоррен, когда Филипп вошел полностью. - Скажи, что я лучше, чем Генриетта и война. - Ты — лучше, - бездумно повторил за ним Филипп, а потом, чуть опомнившись, добавил. - Ты... Мой брат не прав. Ты — лучшее, что было и есть в моей жизни. Но больше вести разговоры герцог Орлеанский не был способен. Он осторожно приподнялся и начал двигаться. Любовник забросил руку ему на шею, окончательно разметавшись на кровати, и явно сжимал зубы, а временами и всхлипывал, прикусывая губу. На лбу его, между светлых бровей, обозначилась глубокая морщина, а длинные волосы разметались по подушкам. Он подавался навстречу, а рука его скользнула вниз, к открытому и истекающему смазкой естеству. Филипп хотел было приструнить возлюбленного, но взгляд, который тот устремил на него, был слишком... Слишком. В нем было всё: и сожаление, и мольба, и протест, и благодарность. Такому де Лоррену — открытому и раскрытому, принц отказать не мог. Движения становились все резче и короче, и вскоре шевалье шумно втянул воздух, замирая. Веки его опустились, а на живот упала первая цепочка мутно-белых капель. Филипп чувствовал, как судорожно в бока вжимаются колени, и тоже отпустил себя. Ему хватило нескольких движений в узкое, зажимающееся тело. Наслаждение, что накрыло его с головой, отдавало вкусом горечи, но было много сильней, чем тогда, когда они с де Лорреном в пьяном дыму делили ложе с кем-нибудь насквозь фальшивым. - Я никогда тебя не предам, - пробормотал Филипп, освобождая любовника, и тот кивнул, собирался было что-то ответить... Принц вдруг понял, что что-то не так. Он не так уж часто владел любовником, но за годы успел изучить его. И теперь то, что шевалье так легко улегся, явно намереваясь подремать, несколько встревожило герцога Орлеанского. Он ожидал сбивчивых признаний или едкого юмора... Де Лоррен вдруг вздохнул — измученно и устало. Глаза его были закрыты, а на лбу все еще поблескивали капли пота. Филипп, откатившись было, подвинулся обратно и склонился над ним, намереваясь поговорить, но вдруг почувствовал, что тело рядом с ним неестественно горячее, а дыхание возлюбленного затруднено. - Филипп? - он редко называл де Лоррена по имени. - Филипп, что с тобой? Глаза любовника приоткрылись, и он слабовато улыбнулся: - Все хорошо, любимый. Ты со мной... Все хорошо. - Да ты весь горишь! - принц только теперь понял, что жар, который он чувствовал во время соития — не от единения и не от любви. - В камере было холодно, - расслабленно пробормотал шевалье. - Не знаю, насколько, но я видел пар от дыхания. А я сидел там в одной исподней рубахе. Слегка простудился, наверное... Но я этого не замечал, пока надо мной висела петля. А теперь... Ты со мной, ты не прогнал меня. Что еще нужно? - Я позову лекаря, - Филипп приподнялся, на ощупь отыскивая штаны. - Лучшего! Того, который вытащил моего брата с того света. - Ту мадемуазель? - де Лоррен даже фыркнул, хотя это явно тяжело ему далось. - Я не король, и я вовсе не желаю, чтобы меня, голого, осматривали очаровательные молодые женщины. Филипп, не стоит, я поправлюсь. С твоей любовью — гораздо быстрее, чем с твоими заботами. - А если это не простуда? - принц не очень понял, о ком речь, но сжал покрывало в кулаке и потянул на себя. - Я не хочу потерять тебя, едва поверив в то, что не потерял! Де Лоррен поежился и потянул покрывало обратно, укрываясь плотнее: - Вряд ли в миске с червяками был яд, - небрежно пожал он плечом. - Они бы все передохли. А в твоих покоях я ел лишь то, что позже подали и тебе. Так что если до утра не почувствуешь недомогания... Но я уже счастлив, любимый. Не надо лекарей, лучше останься со мной. - Я и так с тобой, - Филипп прижал к себе горячего возлюбленного и выдохнул ему в волосы. - Если я прикажу принести тебе бульона, выпьешь? - Я не хочу есть, - пробормотал шевалье. - Я хочу поспать... Но если ты хочешь от меня чего-то еще, то я готов. - Спи, - принц приподнялся с постели, нашаривая туфли. - А ты куда? - глаза де Лоррена распахнулись, а взгляд уже выглядел воспаленным. - Не останешься со мной? - Я сейчас потребую, чтобы нас не беспокоили и принесу горячее полотенце, - успокаивающе заметил Филипп. - Иначе тебе будет очень неприятно проснуться. К тому же, мне надо передать, что один из заговорщиков остался на свободе. - Прошу, - шевалье вдруг приподнялся на локте, - не делай этого! Этим ты убьешь меня вернее. Тот, в маске, сказал мне, что распорет меня от шеи до паха, если я расскажу об этом. И он сдержит слово, поверь. Если хочешь передать это королю, сделай это осторожно. Говори о том, что предводителя среди арестованных явно не было... Говори, что чувствуешь опасность. Твой брат поверит тебе. Он любит тебя, что бы ни говорил. - Любимый... - Филипп слегка растерялся. - Тебе угрожали, а ты... вот так легко доверил это мне? - Я уже ошибся однажды, - де Лоррен упал обратно на подушки. - Больше я тебя не предам. И короля не предам, но не потому что он король, а потому, что он твой брат и дорог тебе. Я держу слово, Филипп.