Старые краски выцвели

В коридоре погасла лампочка — поменяй. Если хочешь, вот тапочки — надевай. Чай на кухне стынет, ты проходи, Просто так посидим, в небо поглядим. Помню, что были близкими.

Тсукишима останавливает машину возле многоэтажного дома, заглушает мотор, и в салоне замирает тишина. Он смотрит на Куроо, который сидит не двигаясь на соседнем месте, сжимает в руках потёртый альбом, водит задумчиво пальцами по кожаному переплёту. Куроо чувствует тяжёлый взгляд на себе и назревающий вопрос, который он не раз уже слышал за последние два дня, и не только от Тсукишимы. — Может, не стоит? Он забыл ведь. Повторяются, как запись старого магнитофона с помехами на заднем фоне. — Не забыл. И Куроо ничем не отличается от других, вторит каждому одно и то же, заставляет и себя поверить. Тсукишиму его упрямство раздражает. Правда для него либо не нужна, либо слишком болезненна, что принимать не хочет. Так удобно: выстроить вокруг себя другую, свою, реальность, и жить в ней, игнорируя приходящее извне. Но такие, как Тсукишима способны переступить любые границы. Иногда теряя такт и сострадание, потому что: — Если бы ему нужен был этот альбом, он дал бы как-то знать, Куроо. Ты просто наивно ищешь встречи с ним. И знаешь, что будет после того, как эта встреча состоится? И стоит ли отвечать? Тсукишима ждёт, когда Тетсуро посмотрит на него тоже. Проходит несколько молчаливых минут, жителей тихого района мимо и попыток незаметно дёрнуть ручку и сбежать, но Куроо с досадой понимает, что дверь заблокирована. Тсукишима почти издевательски усмехается, и Куроо вынужден перевести на него совсем без малости ненавидящий взгляд. Тогда Тсукки говорит: — Ты увидишь, что он нормально живёт и без тебя, потому что он, в отличии от некоторых, умеет расставаться с прошлым, а не давать ему медленно убивать себя. Потом ты придёшь домой и будешь думать, наверное, о том, какой он бездушный. А на деле он всего лишь ещё давно нашёл в себе силы идти вперёд. Добавляет: — Даст бог, когда-нибудь до подобного додумаешься и ты. Куроо болезненно кусает губы, давит в себе то, что заставляет остановиться, потому что его друг прав. До единственного слова, и это так бесит, когда другие понимают лучше. Тсукишима видит, как он засомневался, как ослабевает хватка на альбоме, и собирается вновь завести машину, увезти друга отсюда и провести пару дополнительных бесед, чтобы тот больше никогда не вернулся сюда. Облегчённо вздыхает — ну, не всё потерянно, тянет руку к ключу зажигания, но Куроо останавливает его и обрывает все надежды коротким вопросом: — Ты закончил? И снова тихо так. Тсукишима думает: ну ты и придурок. Тсукишима говорит: да, я закончил. И снимает блокировку дверей, обещая себе, что больше никогда не пустит на порог Куроо с его разбитым сердцем, без толку всё равно, ничего слушать он не будет. На когда-то и его этаже по-прежнему не горит лампочка, сколько раз Куроо менял их? Цветным лоскутком в мыслях возникает воспоминание, как Ойкава держал шаткую лестницу, просил быть осторожным, не смотря на то, что тут и падать-то меньше полутора метра, Тоору, ты чего, что случится, но всё равно беспокоился, и вообще, давай без падений, ладно? И на двери всё так же лоснится краска, и в углу, где незаметно, всё ещё нарисован маркером чёрный кот, Куроо тогда сразу понял, чьих рук дело. Стирать художество не стал, не сделал того же и Ойкава. Кот улыбается по-чеширски, а у Куроо всё мучительно тянет изнутри. Дверной звонок еле слышен из теперь чужой квартиры, но едва ли не оглушает в волнующем ожидании. Куроо если мог бы, то обязательно порадовался тому, что Ойкава открывает не сразу, и можно хоть как-то попытаться подобрать слова, чтобы не потеряться совсем. Что-то вроде: привет, я принёс твой альбом. Привет, я принёс твой альбом спустя три с половиной месяца. Привет, я принёс твой альбом спустя три с половиной месяца только для того, чтобы увидеть тебя. — Куроо? — произносит Ойкава удивлённо и слишком легко, заставляя Куроо почувствовать неприятный укол где-то слева в грудной клетке. — Привет, я… И всё, и ступор, потому что он снова так близко. Ничуть не изменившийся, растрёпанный немного, словно после сна, такой домашний, каким привык его видеть. Стоит в растянутой футболке, и к тому лоскутку памяти подшивается неровными стежками ещё один: как вместе покупали её, как Ойкава позвал к себе в раздевалку просто посмотреть, и примерка неожиданно закончилась поцелуями, и только потом Куроо всё же оценил вещь, глянув лишь раз в отражение. — Не ожидал тебя увидеть, если честно, — говорит Ойкава. Выходит за порог, ёжится слегка от прохлады этажа, поправляет футболку. Даёт Куроо время. — Я принёс твой альбом, — опомнившись, выдавил из себя лишь только. Протягивает так, чтобы не коснуться руки Ойкавы. — Ох, я совсем забыл про него, но спасибо, — Ойкава неловко улыбается, выстреливает контрольным. Оглядывается назад, в квартиру, из неё веет теплом и воспоминаниями. — Зайдёшь? Я чай вот только заварил, стынет. Куроо поражается тому, насколько у Ойкавы всё просто. Чай стынет, ты заходи, притворимся, что всё как прежде у нас нормально, ну расстались, с кем не бывает, правда? Не мы первые, не мы последние. Проходи, просто так посидим, в небо поглядим. Вместе сошьём за разговором все лоскутки памяти в мягкое одеяло, грейся, как будет холодно. Тсукишима сказал бы: не смей, не делай всё ещё хуже для себя, чем есть. Но Тсукишимы здесь, к счастью? он не уверен уже ни в чём, нет. Инстинктов самосохранения тоже нет. Поэтому он сидит сейчас за столом на маленькой кухне, обхватив горячую чашку широкими ладонями. И вроде как ничего особо в квартире не изменилось, но всё равно она теперь полна мелочей, выдающих присутствие уже другого человека. Это стикеры на холодильнике, написанные чужим почерком, и обувь в прихожей на два размера меньше обуви Ойкавы; вторая зубная щётка в стаканчике на полке в ванной и упаковка кофе на кухонной столешнице, который Ойкава никогда не пил. С тихим шелестом Ойкава перелистывает изрисованные и исписанные страницы альбома, всматривается в линии карандаша и вчитывается в строки, которые когда-то по вечерам с выражением декламировал уставшему от тяжёлого дня Куроо. «Когда-то» — такое горькое слово. Когда-то читал только ему свои грустные стихи, когда-то жили вместе, когда-то любили так сильно. Всё проходит и меняется, ничего не стоит на месте, и стоит ли злиться на время? Всё равно уже не по пути. Куроо хотелось бы вернуться к самому началу. Никто не говорил, что будет легко, но никто и не сказал, что всё окажется таким сложным. Обоюдное желание разойтись одарило досадными последствиями. Ойкава закрывает альбом, отодвигает говорит тихо: «печально как-то», и Куроо вовсе не будет уточнять, что именно. Мысли спутаны, пока они разговаривают обо всём. Когда из гостиной слышен невыключенный телевизор, вновь закипает чайник, Ойкава предлагает ему любимую выпечку и на ногах надеты тапочки, которые Куроо так и не забрал, рисуется иллюзия, что не было ссор никаких, обид, расставаний. Что сейчас договорят и лягут вместе на диван, будут дорожить минутами, проспят до обеда следующего дня, и всё как прежде. Куроо на грани: старается не дать обману чувств совсем оказать воздействие. Его возвращают в реальность три поворота ключа в замке, открывающаяся дверь, резкое оживление Ойкавы и приглушённый голос из прихожей: — Тоору, я дома. Тоору едва ли не светится изнутри, а Куроо ломано улыбается. Доказал себе всё, что хотел? Когда на кухне появляется третий, Куроо чувствует себя лишним здесь. Он молчаливо наблюдает за тем, как Ойкава поднимается со своего места, обнимает другого парня, зарывается пальцами в пепельные волосы, мажет губами по чужой скуле, шепчет «я скучал, Сугавара». Куроо знает — он не собирался этим сделать больно, но получилось именно так. Самое время прощаться. — Я, пожалуй, пойду. Спасибо за чай, — Куроо встаёт тоже, замечает руку Сугавары на его талии и усмехается. Сугавара знает обо всём, он не ревнует, но в этом простом жесте — безмолвное мой. Куроо не хотел, но Ойкава сам дотрагивается до него, когда провожает до выхода. Просто до плеча, ничего-не-значит касание, благодарит снова за альбом и желает удачи. Тетсуро кивает и уходит, в этот раз навсегда — даёт себе обещание. Выходит из подъезда, на улице его по-прежнему ждёт Тсукишима. Выкуривает сигарету всё ещё неумело, давится дымом и хочет провалиться под землю, когда понимает, что это видит Куроо. — Я думал, что ты уедешь без меня. — Хотел, по правде говоря, — Тсукишима выдыхает последнее серое облако, тушит окурок под подошвой. — Но желание прямо сейчас почитать тебе нудные нотации за твою тупость победило. — Теперь в них нет нужды, — говорит Куроо. Добавляет грустно: — Было сложно, я не знаю, сколько времени мне ещё понадобится. Но я попрощался с ним. — Навсегда? — беспощадно выпытывает из него последнее слово Тсукишима. Чтобы убедиться. Куроо смотрит в апрельское небо и выдыхает: — Навсегда.