beyond

Изуку Мидория действительно очень хороший мальчик. Самый светлый и искренний, сильный, застенчивый, смелый и до безумия преданный. Тошинори глядит на него и в груди зарождаются и погибают сотни тысяч нелепых чувств. Этот мальчик — солнце. Большое, горячее, ослепительно-яркое и нужное, нужное, нужное Тошинори. Ему нужен Мидория. А Мидории нужен он. Сложно точно сказать, когда все пошло не так. Тошинори проводит взглядом трогательную линию ключиц, считает рыжие веснушки на чужих щеках и хочет умереть раньше, чем ему пророчат врачи. Мидория несправедливо мил. Он заливисто смеется и простодушно сыпет клятвами вечной преданности и любви, ерошит кудрявые волосы, жует губу, наивно хлопает ресницами, пунцовеет с завидной частотой. В этом мире ему не место. Он, наверное, по ошибке родился совсем не там. Когда все пошло не так? Может быть, с самого-самого начала. Неприкрытое обожание не то чтобы льстило, но ни разу не докучало и уже тогда нужно было бежать. Это глупо. Это очаровательно: светящиеся счастьем глаза, торчащие из-под шорт коленки, приторно-сладкие речи точь-в-точь из геройской манги. Мидория вовсе не слабый. Но иногда Тошинори трусливо жалеет, что передал ему причуду. В последнее время он часто думает, что его мальчик когда-то умрет. Представляет просторный дом, счастливую старость, детей, внуков и еще — Мидория не передаст причуду. Так было бы правильно. И, конечно же, лучше всего. Лучше всего — его мальчик совсем не умрет. Вечно молодой, вечно радостный, такой же наивный, простой, беззаботный, живой. Незамысловатая, заранее провальная сладенькая мечта. Но Тошинори всегда был реалистом. В его мыслях: пожар, ранение, поражение в битве, болезнь, несчастный случай и еще много и много всего. Мидория же о смерти совсем не думает. Он — воплощение жизни, растущей и крепнущей, обманчиво вечной, молодой. Тошинори обещает ему еще долго не умирать. И он правда хотел бы быть достаточно сильным, чтобы сдержать свое слово. Все идет не по плану, переворачивается с ног на голову. Жизнь течет размеренно и стремительно, обходя стороной. Вот в один момент он — Всесильный, а уже в следующий — нет. Мир смеется. И плачет. Мидория, путаясь в рукавах, отчаянно смущается и сплетает их пальцы. Тошинори глядит на него — россыпь рыжих веснушек, наивный взгляд, подростковая нерешительность, ворох темных кудрявых волос. Тошинори глядит на него и на миг ему кажется: он никогда не умрет. Ну, на самом деле, все не так-то паршиво. Солнце светит, путается золотом в волосах, живет и движется неугомонный город, вдохновленно смеется Деку — живой. Пляж становится их особым местом. Соль оседает на губах, песок попадает в волосы, забивает обувь, и одежда неуловимо мокнет от легких холодных брызгов морской воды. На пляже Мидория плачет чаще всего: от счастья и горя, от благодарности и волнения, просто так. Он, светя содранными коленками и забывая грусть, позволяет себе много. Например, взяться за руки, переплетая пальцы, или порывисто ткнуться холодным носом в ложбинку между ключиц. А однажды Мидория, его милый хороший мальчик, вдруг сомнабулически тянет их сплетенные руки к себе и старомодно целует Тошинори прямо в центр костлявой сухой ладошки. На губах остается песок — россыпь тусклых звезд или дорожка дешевых блесток. Тошинори завороженно тянется, чтобы его стряхнуть, но мальчишка внезапно краснеет (очаровательно-мило) и — сбегает. На том самом месте Всемогущий решает ему сказать. Он пытается. Прочищает стыдливо горло, открывает рот, чтобы начать, но не издает ни звука. И так снова и снова, все повторяется сотни раз. Невыносимо, немыслимо. Он упрямо пробует заново, ожидая другой исход. Мидория смотрит своими большими блестящими глазами, в них отражаются звезды и море, свет от стоящего недалеко фонаря, и с губ Тошинори каждый раз срывается что-то совсем другое. Ему хочется сказать о своей близкой-близкой смерти. Хочется предупредить о многом, пока однажды не станет поздно. Хочется, хочется, хочется… — Я люблю тебя, — говорит он вместо этого и мечтает об отрезвляющем строгом ударе прямо в лицо. Никто не давал ему права говорить подобную глупость. Мидория странно дергается и замирает в его руках. Он, его милый хороший мальчик, нездорово краснеет и вдруг начинает рыдать. Прячет лицо в чужой футболке, мочит слезами ткань и сжимает их сплетенные руки так сильно, что становится даже больно. Его слезы совсем не от радости. Он сильный. Но Тошинори жалеет, жалеет, жалеет о том, что сказал ему. Мидория целуется из рук вон плохо: становится на носочки, забывает дышать через нос и то и дело срывается на рыдания. Его губы соленые из-за слез. Тошинори целует его так нежно, как только может, гладит спину и вздрагивающие плечи, шепчет что-то невразумительное, но от этого, кажется, только хуже. Мидория плачет. И не собирается прекращать. — Пожалуйста, — говорит он и его голос дрожит. — Пожалуйста, пожалуйста, пожалуйста. Мир сужается. И расширяется в несколько сотен раз. Что еще можно сделать? Тошинори мечтает и в его отчаянных мечтах жутким вихрем сплетаются счастье и неумолимое горе. Тошинори жалеет: о чем не пристало жалеть. И вздыхает о сладко-недостижимом. И, возможно, когда-то все станет совсем не так. Тошинори нравится думать об этом, как о чем-то обязательном и неизбежном. Ему нравится думать о будущем в общем. Не о своем — о Мидории. Это и правда помогает. Действительно. Изуку трогательно жмется губами к самому виску и все-все понимает. Он обязательно вспомнит когда-то в будущем.