Часть 1
11 января 2018 г., 11:20
Отца с матушкой Лука помнил очень хорошо. Мать самой красивой на деревне была. Статная, златокосая да голосистая. Петь начнёт — в соседних Рогожках слыхать. И жениха себе под стать нашла, красавца Самсона. Лука вспоминал, что батька высокий был, тогда казалось, что выше деревьев. И сильный. Бабка старая рассказывала про богатыря заморского, что голыми руками пасть чуде-юде разодрал. И звали того богатыря тоже Самсоном.
«Батя ещё сильней, — гордо думал Лука. — Он и медведя раздерёт, не моргнёт».
Медведь Самсона и загрыз. Матушка тогда в тягости была: как увидала тело окровавленное — за живот схватилась и упала. Умерла в тот же вечер, и дитятко мёртвым родилось. И остались Лука с сестрой Танюшкой одни. Ему восемь, а Танюшке пятнадцатый пошёл. Бабка ещё была, да та с печи почти не слезала.
Отцов брат Игнат не бросил, к себе забрал. А у него самого пятеро по лавкам сидят, глазами голодными смотрят. Луке с Танюшкой место в самом конце. Может, хватит чего поесть, а может, и нет.
***
Усадьба господская неподалёку. Если на берёзу влезть, что во дворе растёт, можно вдалеке белый дом увидеть. Усадьба в зелени вся, слева, в низине, пруд большой, а вдалеке лес дремучий синеет. Однако хоть хозяева и рядом жили, Лука их почти не видел. В церкви разве что, по праздникам, аль по деревне карета промчится, пыль поднимет. Барина — Фёдора Васильевича — Лука весной первый раз и разглядел хорошенько. Тот по деревне ехал, да что-то в карете разладилось, около их дома и встали. Слуги и кучер с каретой возились, а Фёдор Васильевич рядом прогуливался и торопил. Игнат из дома выскочил, поклонился в пояс. Мальчонка на палочке вприпрыжку прискакал, барина увидал — рот разинул. — От дурень, барину кланяйся! — Игнат за шею взялся и наклонил. Тот голову вывернул, глазками весело блеснул и заулыбался. Фёдор Васильевич тоже хмыкнул. — Ишь какой! Сколько их у тебя? — Этот не мой — братов. Братушку медведь по осени завалил, и баба евонная в тот же вечер преставилась. Двое сирот осталось. Этот пострелёнок да сестра его. А у нас самих пятеро. Тяжко. Барин нахмурился, а Игнат хитро глянул, продолжая жаловаться: — Сестрица его, Танюшка вышивать мастерица большая, уж такие цветы да петухи выходят, никто у нас так не может. Рукодельница, вся в мать покойную. — Вот как? — удивился барин. — Супруга довольна будет. Завтра человека за ней пришлю, посмотрим, посмотрим… Вот, держи, — и монету в руку мужику сунул. Тот глянул, тихо охнул и повалился на колени, мелко крестясь: — Милостивец ты наш! Батюшка! Пытался ноги целовать, да барин отступил: — Ну, будет, будет. За мальчонкой гляди — смышлёный, похоже, да забавный. Может, и его пристрою.***
Дядькина жена, Танюшку собирая, всплакнула. — Ты чего ещё! — рассердился Игнат. — Девку пристроили — сыта, одета будет, что ещё? — Из девичьей не выпустят, — горько сказала тётка. — Ни замуж, ни семьи, так и будет спину гнуть над пяльцами. Сестра моя там чахнет, тоже искусница кружева плести. Пускают домой ненадолго, с родными повидаться, да назад. Рукой махнула, отвернулась к печи и загремела ухватом. Танюшка испуганно переводила взгляд с одного на другого. Радость от мысли, что в господский дом берут, улетучилась. Лука ещё масло в огонь подлил. Прижался сбоку, заплакал: — Таня, не уходи! — А ну цыц, оба! — рявкнул Игнат. Утром Танюшку увезли, зарёванную.***
Барин Фёдор Васильевич немолод уже был. Жену имел и сына Петра, Луки ровесника. Барыня добрая была. Вдовые да сирые ходили к ней на поклон. Кому вещи старые отдавала, кого копейкой аль полушкой одаривала. А сынок, Петруша, родился у них поздно. Желанный был, Фёдор Васильевич с Зинаидой Михайловной по святым местам ездили — молились да вымолили. Вот только мальчик хворый да слабенький родился. Ульянка-то, что горничной у них была, когда по праздникам домой бегала, с родителями повидаться, рассказывала. — Сухой из себя, — тараторила она. — Личико бледненькое. Но красивый! Глазастый, волосы как смоль чёрные, вьются. И всё с книжками, с книжками. Да не нашими, заморскими. Глянула раз — ни одной буковки не поняла. — А будто понимать начала! — прыснули вокруг. Ульяна гордо подбоченилась: — Да уж вам не чета. Человек с нами занимается, и меня учит. Наши баре дураков не держат.***
Пётр Фёдорович, барин молоденький, действительно имел огромное пристрастие к романам заграничным. Начитается и сам не свой делается. Завернётся в скатерть, конец свободный за плечо закинет и бормочет что-то перед зеркалом. То ли витязем, то ли царём древним себя воображал. Служанки всё подглядывали да хихикали в кулак. Бывало, ночами не спит, на луну смотрит и вздыхает. Стихи сочинял, да рисовал что-то в своих блокнотах. Мечтательный, как барышня какая. Подрос, а в делах хозяйственных ничего не мыслил, да отец и не настаивал. Матушка и вовсе только о здоровье пеклась. Господа весело жить любили, всё гостей созывали. Приятели, друзья, да родня какая, с дочерьми да племянницами. Все красавицы — кровь с молоком. Весёлые да шумные, лишь бы им плясать или играть во что-нибудь. Носятся, только кудри разлетаются. Петруша шумные сборища не любил, голова болеть начинала. Сбегал потихоньку да по саду гулял. Последний раз еле вырвался — барышни соседские, что в тот день в гостях были, вцепились — не пускают. Вот тогда он Луку и увидал. Статный парень косил под липами траву. Рубаху скинул, кожа загорелая блестела, волосы так под солнцем и сияли. В воздухе аромат скошенной травы, былинки золотые летают, и птицы поют так, что сердце замирает. В тот миг Петруше показалось, что в сказку попал, а перед ним божество какое. И неважно, что траву косит. Застыл Пётр как вкопанный, рот раскрыл, разве что слюну не пустил. На негнущихся ногах поближе подошёл, глаз отвести не может. Парень косу выпустил, поклонился. Глаза синие, ласковые, губы яркие, в волосах цветок запутался. — Ты откуда взялся, молодец? — еле вымолвил Петруша. — Так здешний, — широко улыбнулся красавец златокудрый. — Марьинские мы. И сестра моя у вас в усадьбе, а я вот — траву кошу. Петруша сморгнул. Сказочный золотой полубог оказался рабом. Он белоснежно улыбался, и внизу живота юного барина так сладко потянуло, что пошатнулся вдруг и перед глазами потемнело на миг. Холоп бросился, мгновенно на руки подхватил и под деревом усадил. — Что ж ты, барин, по такому солнцу, да непокрытый ходишь? Сейчас кликну кого… — Постой, не надо! Тебя звать как? — Так Лукой. Глаза парня совсем близко. Пахло от него одуряюще — травой скошенной и цветами. У Петруши снова голова кругом. Потрогал робко голое плечо, потом, осмелев, по груди рукой провёл. — Сильный какой! Ну-ка, подними меня! Лука хмыкнул, легко, как пушинку, поднял юношу и поставил на ноги. Петруша охнул и вцепился в него. Холоп руки разжал, а Пётр своих и не может. Усилие сделал, высвободился и, не оглядываясь, поплёлся назад. А навстречу уж лакей бежал. — Пётр Фёдорыч! Потеряли тебя, батюшка. Барыня найти приказала! Чай подавать будут! Петруша оглянулся. Золотоволосый красавец по-прежнему глядел на него, сложив руки на груди, и улыбался.***
Вечером Петруша к отцу подошел и холопа Луку себе в камердинеры потребовал. — А Гришка с Тимохой? — удивился отец. — Один лентяй, второй грязнуля. Я, папенька, уже присмотрел одного. — Вот оно, значит, как… — вздохнул отец. Догадывался Фёдор Васильевич, конечно. Сынок на барышень не глядит, за девками дворовыми не бегает. Девок специально самых красивых да здоровых выбирали. Впустую. И романы-то у Петруши не про любовь, а все про мужей древних и знаменитых.***
Сперва не всё гладко у Луки выходило. Что не бил, то ломал. Ножищами своими топал так, что барыня только пальчики к вискам страдальчески прижимала. По глупости своей всему удивлялся, а увидав картину голландскую с нагой нимфой, так на пол паркетный и плюнул. — Мужик криволапый! — ругалась на него экономка и жаловалась Петруше: — И не может-то ничего! Одни убытки! Фарфору-то перебил! Барин, миленький, да на что тебе этот неумёха? Уж лучше моего племянника не найти. Барин молодой в ответ так глазами сверкнул, что экономка в страхе попятилась. Лука освоился быстро. Смекалистый да исполнительный оказался. Да и наука немудрёная: барина одеть-раздеть, вымыться помочь, в комнате прибрать, да туда-сюда с поручениями всякими сбегать. Дел-то немного. По дороге ещё какие просьбы-приказы выполнить. За всё, что ни брался — всё выполнял. Федор Васильевич с Зинаидой Михайловной оценили — похваливали. Сам Петруша на него нарадоваться не мог. Любовался незаметно, представлял всякое… мечтал. Лука барина молодого жалел. Слабенький тот, как цветок нежный: ручки тонкие, чуть ветер — и в постель с кашлем валится. И смотрит жалобно — так бы на руки взял и прижал к себе, как тогда, в саду. Худой, косточки аж светятся, и не весит ничего. Если бы ел побольше, может, мяса б нарастил. Сами господа очень поесть любили. Фёдор Васильевич уху стерляжью уважал. Любил также рябчиков с черносливом, жирных перепёлочек да печёнку налимью. А барыня Зинаида Михайловна больше приказывала кулебяки печь и пироги с ягодами. А уж когда гости бывали, стол от яств ломился. И чего только не было, не хуже, наверно, чем у дворян столичных. А Петруша не ел почти ничего. Тут кусочек, да там глоточек. За весь обед один пряник аль яблочко съест, да и пойдёт себе. А как приболеет, так вообще ничего, только киселя со сливками просит. Для него одного и готовили. Лука с ложки кормил. Спал Петрушин холоп в маленьком чулане рядом с бариновой спальней. А как Пётр Федорович слёг первый раз с простудой, переехал в его комнату, да там и остался. Комната у Петруши большая, светлая, воздуха много. Кровать огромная с балдахином. У окна кушетки и столики изящные, портьеры с золотой бахромой. И книги, книги кругом лежат. И на столе, и на креслах, и даже под подушкой одна. Шкафы и сундуки от нарядов ломятся. И парчовые, и атласные, и бархатные. Особенно голубые камзолы Петруше шли, волосы смоляные оттеняя, и был он в тот момент на царевича похож. У Луки самого ливрея с галунами, штаны с чулками и даже туфли. Первое время сам себя не узнавал. Сначала неудобно было, жало везде, потом привык. Привык и ухаживать, подавать, что надобно. Петруша ласков с ним был, не бранился никогда, не капризничал. С сестрой Лука теперь часто виделся. Дворня на него сначала свысока поглядывала, командовать пытались, да присмирели, как только Петруша снова глазами зыркнул. И ел теперь Лука не кашу пустую, а булки белые, мягкие, как пух, и мясо, и пряники медовые, и даже колбасы заморские. Ещё молодой барин приказал, чтоб грамоте обучали. — Как обучишься, дам мои книги почитать. Занятно и увлекательно это.***
Случилось всё, когда Лука мыл молодого господина своего. Баню молодой барин не любил, у него ванна была громадная, в которую горячую воду вёдрами заливали. А Лука его мочалками тёр. У Петра Фёдоровича тело белоснежное, холёное. Трогать и боязно, и приятно. Лука мочалкой по спине водил, по плечам и груди. Петруша млел под сильными руками, едва ли не мурлыкал, с Луки глаз не сводил. Глаза у Петра большие, серые, словно расплавленное серебро, и смотрит странно. Лука терялся, не знал, как взор отвести. Начинал всякую чепуху молоть, вроде того, что барыни кошка любимая никак не окотится. Петруша разочарованно вздыхал, а потом не выдержал. — Целуй меня! — велел он. — Немедленно! — Барин… — растерялся Лука. — Пётр Фёдорыч… Да как же я… Не смею! — Целуй! И Лука наклонился, прижался к Петрушинам губам. Девок мять и целовать ему уже доводилось, да разве какая сравнится с Петрушей, с губами его мягкими, с кожей нежной. Петр застонал, потянулся навстречу, мокрой рукой камердинера своего обнял, и вдруг дёрнул на себя. Лука не удержался, с шумным всплеском съехал в воду к Петру, и целовал долго и жадно. «На конюшню сошлют, — думал он, ведя рукой вдоль тела юноши. — А потом продадут, или ещё что похуже. Да чего уж теперь». Петруша вскинулся удивлённо, когда низа живота рука коснулась. Лука про себя порадовался, что мозоли с ладоней от хорошей жизни уже сошли. Обхватил плоть, задвигал неторопливо. Петруша прерывисто задышал, взгляд затуманился…***
Лука после ночи Петру на глаза боялся показаться, напридумывал ужасов себе всяких. Барину-то что? Сегодня захотел, а завтра неизвестно что скажет. Слуги с утра его обыскались, Петруша занервничал, но к обеду холоп объявился. Видать, на сеновале спал, мятый весь, в волосах солома. Зинаида Михайловна гневалась, велела в опочивальню к Петруше идти, а он там у окна сидел. — Что же сбежал? Лука мялся в дверях. Сказать что-то надобно, да слова все вылетели из головы. Петруша молчание его по-своему понял: — Противно стало? Не бойся, я больше не пристану. Ты забудь обо всём. Вмиг Лука к окну подлетел и лицо Петра в ладони взял. Глаза у юноши тоскливые и слёзы на щеках. Лука губами их собрал. Стал целовать и глаза, и брови, и щеки, и скулы. — Да как же противно, что говоришь-то? — повторял он между поцелуями. — Да разве можно? Я ведь боялся, что ты осерчаешь, когда одумаешься… — Разве я могу? Сам же повелел. — Я такие повеления каждый миг исполнять готов, — истово сказал Лука. Петруша слабо улыбнулся: — И не боишься? Грех ведь какой! — И что ж теперь? Не так нагрешишь, так эдак. Один раз живём! А безгрешные только старцы святые… На кушетке своей Лука больше не спал…***
— Волосы у тебя, как сноп золотой, а глаза, как звёзды синие, — шептал Петр по ночам, любуясь своим полубогом. — Звезды разве синие? Белые они да холодные, а я вон какой горячий… Вот матушка ваша узнает про нас, обои горячих получим. С меня так точно шкуру снимут. — А ты не бойся…***
А матушка Петруше всё невест искала. Ну, на то она и мать! Одна повадилась кататься к господам Луки постоянно. Она к родне в соседнее Софьино аж из самой Москвы приехала. Глянулся ей Петруша — волю дай, одна бы бегала каждый день. Хорошо хоть приличия того не позволяют. Красивая барышня, ничего не скажешь. Глазами чёрными так и стрижёт. Кудри завитые до плеч висят, а плечи-то совсем голые и груди напоказ. И красиво вроде, а срамно. Барыня, Зинаида Михайловна, Петрушина матушка сроду так не заголялась, в шали турецкие всё куталась. Да и другие барышни, коих Лука в гостях у хозяев своих видал, тоже скромней платья носили. А эта целый год в Париже прожила, моду такую оттуда и привезла. Лука как представил, как в этом самом Париже все такие голые ходят, так опять весь паркет оплевал. Петруша смеялся только. Однако с красавицей с этой, софьинской, болтал, да всё не по-русски, ничего не уразуметь. А то музицировать на клавесине вдвоём начнут, так, что заслушаются все. Другие-то барышни приуныли. Им бы только веселиться всё, плясать или шептаться о своём, о девичьем. Гостью глазами так и ели, разглядывали, и давай шить наряды, как у неё, и такие же причёски крутить. Смех, да и только. Лука тоже загрустил. Петруша заметил. — Что с тобой? Не улыбаешься. — Вот оженит вас тятенька, так и забудете про меня, — говорил Лука, раздевая Петра перед сном. — Эдакая красавица! Все завидовать будут. Петруша фыркнул. Упал на кровать и Луку утянул следом. — Даром, что красивая, больше-то похвалиться нечем. — А что так? — Да разговоры ходят — за границей Анна любовным наукам хорошо обучилась. В Москве про неё тоже слухи нехорошие… Словом, сюда её не зря родители сплавили, от греха подальше. И мужа теперь усердно ищет. Лука аж приподнялся: — Откуда вы знаете? — Папенька письмо получил от приятеля из Москвы. Там и про неё прописано. Лука вздохнул, назад на подушки откинулся, Петрушу к себе на грудь притянул и в волосы его пальцами зарылся. — А папенька в Италию меня отправляет, — сказал вдруг Петруша. — В Неаполь. Говорят, воздух морской полезен для меня будет. И красиво там. Так красиво, что слов нет! Где-то картинка у меня была… Завтра найду, покажу. Рука Луки замерла. Отстранив Петра, сел резко и убитым голосом спросил: — Надолго? — На всю зиму. А ты что погрустнел, или со мной ехать не хочешь? — Я? — удивился Лука. — Ну, а с кем ещё? Маменька всё вздыхала да плакалась — отпускать не хочет, боится. А я давно хотел другие страны посмотреть. С тобой. Вот вольную тебе напишем, да и в путь отправимся. Не сбежишь, чай, от меня в Италии-то? Лука задохнулся: — Вольную… — Не могу же я, чтоб мой возлюбленный в крепостных ходил. Ты ведь любишь меня, золотой мой?
