Остаться

Жара только начинавшегося лета распространилась даже на некогда прохладные, дарившие облегчение сумерки — разлилась по ним янтарём заходящего солнца, а когда янтарь постепенно угас, утратив свой блеск, по-прежнему было душно. Покрышкин не любил такую погоду — крылья, да и весь корпус самолётов за несколько минут накалялся так, что опасались даже в сапогах в него забираться — вдруг кирза не выдержит и станет плавиться. Ничего такого ещё не случалось, и всё же касаться горячего металла было неприятно. В этот день положен был всеми заслуженный отдых. Стоял май, однако солнце пекло так, что даже внутри домов, где было относительно прохладно, снимали гимнастёрки, когда это было возможно. Покрышкин один из всех всегда носил форму и не позволял себе развязности — так случилось и на этот раз. Крадучись по коридору, он намеревался зайти к себе, чтобы взять кое-какие книги и передать Жоре Голубеву. Внутри стоял немного затхловатый запах и почти полная тишина — может быть, летчики проводили свободные минутки в другом месте, или кто-то уже лег спать, хотя безумно рано, как считал Саша. Он бы, признаться, тоже разгуливал спокойно, если бы не один человек. Мир ещё, пожалуй, не знал такого настойчивого человека, как Вадим Фадеев, и уж точно считал его не последним самым бесшабашным лётчиком — ставил в ряды с самыми первыми. Может быть, тот каким-то образом об этом догадывался, и научился за недолгое время пользоваться плодами своей отчаянности, а её он проявлял не только во время вылетов. Он не знал ни меры, ни чувства опасности — он жил этим чувством, и всё перед его глазами наверняка играло яркими красками. Определенно ярче, чем у Покрышкина. Вадим был неразумен, даже безрассуден, висел на краю пропасти много раз и выбирался из неё с прежним же хохотом, а его глаза, такие живые, большие, блестевшие озорством ребёнка, горели огнём веселья — он не признавал запретов и отказов, и отказа Саши тоже не признал. Этого и следовало бы ожидать, и всё же… каким стремительным бывал он порой. И даже самолёт ему не нужен был. Вадим с недавних только пор стал выслеживать его, как кошка мышь, и если находил — на весь вечер уже из рук не выпускал, а они у него были сильные. Он не упускал случая похвастаться этим перед Сашей, что было, разумеется, шуткой, но Покрышкину где-то глубоко в душе очень нравилось неуверенно протянуть пальцы к напряжённым мышцам под чужой смугловатой кожей, и взглядом лишь неловкое «можно?», хотя ответ и без того был ясен — его ладонь в тот же миг прижимали одним уверенным движением, и это словно бы служило неким разрешением. Там, под гимнастеркой у Фадеева, сшитой им собственноручно, потому что его размера не нашлось — увитые синеватыми венами запястья, покрытые маленькими родимыми пятнышками, старыми шрамами, синячками и жестким волосом. Забавно было видеть, как он жмурился точно слепой котенок, притворялся, что синяки болят. На самом же деле Вадим просто в очередной раз демонстрировал свою артистичность — и как только можно было помнить столько забавных жестов, так менять походки, голос и выражение лица, что все с хохоту валились? Иногда странная пелена, затмевавшая всю страшную реальность их положения, все последствия таких отношений при их разоблачении спадала, и Александр отбивался от объятий, поцелуев, выгонял Фадеева и требовал больше никогда к себе не приближаться — тот, здоровый, высокий, с кулаками, что были способны наверняка раздавить человеческий череп, уходил, опустив голову, точно бродячий щенок. А потом ждал за дверью. Ждал упорно, пока Саша не смягчался. — Ты не сможешь мне все время отказывать, — сказал однажды Вадим, и ехидство в его голосе злым совсем не казалось, — потому что ты меня любишь, Покрышкин. Александр не знал, что отвечать на подобные слова, а Фадеев стремился все переиначить по-своему, смеялся, когда за него тревожились и ругали за полное отсутствие такого понятия как безопасность, отказ от риска. Так и хотелось иногда спросить — неужели ты свихнулся совсем? Вадим бы ответил, что самую малость. Тихо было в коридоре. Покрышкин ещё постоял недолго, обмахиваясь книжкой и молясь, чтобы эта жара уже прекратилась, когда вдруг краем уха уловил шум из дальнего конца — там, где дверь была приоткрыта и слышались громкие голоса. Там летчики устроились в круг на полу, постелив кто на что был горазд, и распивали очередную бутылку крепкого, но выглядело это вовсе не неприятно, не отталкивающе — здесь почти все ребята меру знали, и её не превышали, зная, какой нагоняй им потом устроят. Они сидели в лучах заката, нежась в тепле, и негромко о чем-то разговаривали, но из всех из голосов, звонких и низких, Саша отчетливо смог расслышать знакомый бас. Значит, Фадеев был с ними. Было в этих тихих, несмотря на спирт, собраниях что-то особенное, сплотившее даже тех, кто не испытывал друг к другу сильной симпатии — бывало и так, что характеры не сходились, конфликты вспыхивали то там, то тут, однако Покрышкин, как добросовестный командир, стремился сгладить острые углы, а Вадим помогал ему в этом шуткой к месту, анекдотом и многочисленными байками, коих понабрался непонятно где. Как он все-таки порой был нужен, и пусть хоть десять раз правилами пренебрежет. Саша не рассчитывал услышать что-то конкретное, но замер около двери, прокручивая в голове какие-то собственные мысли, придумывал новый способ отвязаться от Фадеева, если тот опять начнёт к нему проситься, театрально заливая о вечной любви, что многие воспринимали, разумеется, как легкое дружелюбное издевательство — всё-таки двухметровый бородач, ломившийся в дверь к командиру, выглядел более чем комично. Но они ни о чем не знали, так пусть не знают и теперь. — Вот черт! Он хорошенько приложился головой об косяк, да так, что чуть искры из глаз не вышибло, а увидев застывшего на секунду Вадима, уставившегося на него как на чудо заморское, хотел было поспешно ретироваться, нахмурив брови, но Фадеев решил все по-своему. Хлопнув дверью, он, не растерявшись, взял Покрышкина за плечо, показав ухмылочку. Рука была тяжелой и обожгла даже сквозь одежду — большая, широкая, умевшая быть и ласковой, и жестоко расправляться с фашистами. — Чего прячешься от меня, командир? — Вадим дохнул на него легким перегаром, и Саша поморщился, но сопротивляться особо не стал — видел, что несмотря на грозное выражение лица, Фадеев веселился. Улыбку его так и видно было сквозь темную проволочную бороду. — Чтобы ты вёл себя приличнее. Сам знаешь — посадят ведь, если увидят. Лоб слегка укололо, а потом приятный жар разлился под кожей в том месте, где коснулись чужие губы. Тюрьма для Вадима была ничтожным аргументом — казалось, ничто не могло его сломить или довести до крайнего состояния. Когда он увидел убитых фашистскими истребителями ребятишек, купавшихся в реке, расстрелянных с бреющего полёта, он сам поклялся ни за что не трогать немецких детей. Праведный гнев его был страшен. — Да кто увидит, кто увидит, Саша? — низковатый и ласковый шёпот в уши имел чудесное свойство умиротворять, как шум прибоя, и в объятия схватили так же ласково — подтолкнули легонько к себе, будто призывали не стоять столбом. — Кто угодно, — фыркнул Покрышкин, упершись руками в чужую грудь. — Вадим, ты меня услышал вообще? Какой мы пример подаём? И прекрати скрестись под дверью — больше я тебя к себе пускать не собираюсь. — Пустишь-пустишь, — улыбнулся Фадеев. И Саша обреченно подумал о том, что действительно устоять не сможет. Вадима не останавливали ни субординации, ни боязнь ареста, ни даже отказ Саши — он всегда умел сказать то, что заставила бы Покрышкина сдать оборону, обнимал и целовал так, будто ценнее сокровища в жизни не держал. И оттого так трудно теперь признаться ему в том, что теперь с ним была Мария, что она нравилась Саше как человек и как девушка, похожая на тот идеал жены, который он себе нарисовал. Вадима не ранило бы то, что Александр женился бы на ней, но Покрышкин знал, как Фадееву нетерпимо было чувство брошенности и одиночества — он ведь никого так не любил. — Я ведь всё равно доберусь до тебя, ты понимаешь, — Вадим стиснул его в руках, будто пытался подтвердить свои слова недюжинной силой. — Смешной ты, — проворчал Покрышкин, пытаясь понять, как оттолкнуть так, чтобы выглядело шутливо. — Поглядим ещё, доберешься ли. Фадеев расхохотался и потащил его куда-то к себе, на ходу горланя песни и цитируя Шекспира. И как бы ни было велико желание признаться, объяснить, что дальше им, увы, так вести себя нельзя, Александр так и не смог выпустить его руку, не смог прервать поток острот и шуток, ласковых поцелуев по всему лицу и не смог убавить счастливого блеска в его глазах словами «я женюсь».