Какими были мои родители?!.

      Меня зовут Виктория. И я волшебница. Хотя, это и не удивительно, ведь мои родители имели такой магический потенциал, что сквибб или слабый маг родиться у них не мог.       Кстати, о моих родителях.       Северус Тобиас Снейп — герой Второй магической войны, учитель Зельеварения и ЗОТИ в магической школе Хогвартс. По совместительству бывший Пожиратель смерти и шпион Ордена Феникса.       Гермиона Джин Снейп (в девичестве Грейнджер) — героиня Второй магической войны, целитель в Мунго, внештатный работник магического Аврората.       Именно такую короткую информацию даёт Википедия для волшебников (да, маги освоили Интернет, не без помощи мамы и Артура Уизли). Там и про меня написано. Мол, 23 августа 2002 года у семейства Снейп родилась дочь Виктория. 2025 года устроилась на работу в аврорат. А 2027 вышла замуж. Вот и всё, что известно о моей семье. Нет, там, конечно, написано, что моим крестным является герой Второй магической войны, кавалер Ордена Мерлина | степени Гарри Поттер, а моей крестной является знаменитая исследовальница Луна Скаламандер. И о моем муже что-то написано…       Но, этого мало. Это просто сухие данные. Но другое никого не интересовало. Рита Скитер пыталась написать о нашей жизни, но мама её чем-то так напугала, что ни разу о нас и строчки в газете не появилось. А больше никто и не пробовал. Все были довольны тем, что родители показывали на публике, т.е ничего.       А вот сейчас я держу газету, где описана возможная жизнь моей семьи. Автором является даже не Скитер, хотя она могла бы уже попробовать это сделать без опаски. Нет, это сделал человек, которому мама доверяла и верила.       Вчитываясь в предложения, я понимаю, что этому все поверят. И не потому, что это правда, а потому, что именно это гадали все эти годы волшебники. А родителям было плевать, они жили так, как им было удобно. В этих строчках отображается вся ненависть к папе за скверное прошлое и брезгливость к маме за её происхождение. И за её выбор мужа.       Читать дальше невыносимо. Я складываю газету и бросаю её в камин. Не попала. Точнее попала, но не в камин, а по рядом стоящей коробке с хламом. Слышу торопливые шаги мужа. Входит в комнату и вопросительно поднимает бровь. Потом видит газету на полу и поднимает её. Удивляется, увидев знакомые имена, хмурится, увидев наши собственные. Да, там и о нас написали. Кто бы сомневался, что эта грязная газетенка затронет тему женитьбы Виктории Снейп и Скорпиуса Малфоя. А ведь о нас они тоже ничего не знают. Только то, что мы даем им узнать.       Скорпиус все же бросил газету в камин и подошёл ко мне. Его тёплые синие глаза успокаивают меня молча, без слов, а тонкие руки переплетаются с моими. Кто бы подумал, что владелец этих нежных, почти женских рук — один из самых лучших авроров страны, скрывающий десятки шрамов под рубашкой.       Муж хочет отвлечь меня, но я лишь грустно отмахнулась. Мне нужно подумать, вспомнить, понять какими были они настоящими.

***

      Какими были мои родители? Сказать сложно. Они были очень скрытыми. Не любили публики и папарацци. Я это помню ещё с раннего детства. Только 2 мая мама одевала черное красивое платье, а папа облачался в смокинг. Они отправлялись в Хогвартс. Возвращались домой под утро. Мама с мокрыми глазами и папа с каким-то отчаянием на лице.       Весь год они работали: папа в школе, а мама в больнице. Я же оставалась часто с дядей Джорджем — сам он был грустным, но меня всегда забавлял шутками и приколами. Иногда со мной был крестный. Гарри часто был занят в школе Авроров, но никогда не отказывал маме посидеть со мной. Вместе с ним приходила тётя Джинни. Она была веселой, но иногда ей становилось плохо. Как выяснилось, она ждала ребёнка.       Очень редко приходил дядя Рон. Он лишь приносил какой-то подарок, спрашивал о маме и уходил.       Родители возвращались к вечеру. Сначала папа приходил из Хогвартста с кучей работ учеников. Тогда я бежала ему навстречу, запрыгивала на руки и обнимала. Папа что-то бормотал про «телячие нежности», но недовольным явно не был. Только целовал в макушку и относил назад на диван. Потом минут десять говорил с Джорджем, Гарри или Джинни, и они уходили. Оставшись одни, мы готовили ужин для нас и мамы.       Мама почти всегда приходила не вовремя. То слишком рано — и заставала такой бардак на кухне, что и подумать страшно, то слишком поздно — тогда и ужин остывал, и я уже спала.       Но были и такие вечера, когда мама приходила вовремя. Тихонько постучавшись, она ждала, когда папа ей откроет. После — она заходила в дом, разувалась, снимала пальто и белый халат, потом подходила к папе и, поднявшись на цыпочках, легко целовала его в губы. Папа был не против, поэтому, приобняв маму за талию, отвечал на поцелуй. После поцелуя папа спрашивал у мамы не устала ли она. Мама всегда отвечала отрицательно, хотя иногда её вид говорил совсем другое. Папа тоже замечал это, поэтому брал маму на руки и относил в ванную. Выходила из ванной мама уже на своих ногах, такая улыбчивая, счастливая. А папа выходил следом за ней. И на подбородке у него почти всегда был след от помады. В детстве я удивлялась: зачем они прячутся, чтобы поцеловаться? А сейчас сама целуюсь со Скорпиусом только без посторонних.       Потом мы ужинали. Я молча, а родители тихо обменивались новостями дня.       Позже мама играла со мной. Или мы читали. Да, читать я научилась рано. И не потому, что так захотели родители.       Просто однажды папа написал маме записку, что домой вернётся под утро из-за проведения Турнира Трёх Волшебников. Но я случайно порвала записку и выбросила. Сказать об этом я, естественно, маме не решилась.       А мама не спала всю ночь. Сначала она беспокойно поглядывала на дверь, через час она меряла комнату шагами, к полночи она уже плакала. А я не смогла подумать, что причиной этому лишь записка.       Папа вернулся где-то в пять. Точно я не знаю, потому что заснула. А вот проснулась от шума. Это папа по всём доме искал лекарство для мамы. Она сама лежала на диване и плакала. Тихие всхлипы доносились до меня, а ещё слова мамы: «живой, живой». Папа опустился на колени, поил маму зельем и всё повторял: «записка, я ведь предупредил, прости». И тут я поняла.       Потом, между своими и мамиными рыданиями, я рассказала и о записке, и о том, как я её порвала…       Теперь успокаивали уже меня. А я рыдала и не могла остановиться. И зареклась научиться читать.       Родители не наказали меня, даже слова не сказали, но я на всю жизнь запомню мамины безжизненные глаза, папин страх и то, как они целовались. Жадно, страстно, не обращая внимания на меня… Как будто в последний раз.       Вот тогда я впервые осознала, что мои родители любят друг друга. Я бы заметила это раньше, но была мала и невнимательна.       А ведь они часто целовались. И когда приходили с работы, и когда куда-то уходили порознь.       Когда у мамы было день рождения, папа рано утром куда-то уходил. А приходил с подарком и одной белой розой. Подарок был всегда в зелёной бумаге с буквой S. Поздравлял папа неординарно. Он приходил к маме на кухню / гостиную / спальню и говорил, что она забыла сверток в ванной / кладовке. Мама всегда улыбалась, но «подарок» принимала и открывала. Там всегда была книга и маленькое чёрное сердечко. Не знаю почему, но каждый год мама, видя это сердечко, плакала. Улыбалась и плакала. А потом крепко обнимала папу и целовала в лоб, нос, щёки, губы, подбородок и повторяла: «спасибо любимый, спасибо». И папино лицо из самодовольного делалось растерянным, и папа тоже обнимал маму и целовал. Сначала губы, потом шея, плечи… Все заканчивалось, когда мама сквозь тихие стоны шептала: «Северус, здесь Вика». И папа, не отрываясь от мамы, махал мне рукой — «уходи». И я уходила встречать Гарри, Джорджа или Джинни, которые должны были смотреть за мной весь день.       А родители выходили уже в полном параде — папа в чёрной мантии, а мама в белом халате, здоровались с моей «сиделкой», прощались со мной. И Джинни, а именно она чаще всего сидела со мной в этот день, ухмылялась, заметив засос на маминой шее или припухшие губы отца.       Спальня родителей никогда не была для меня под запретом. В любую часть дня или ночи я могла прийти в их комнату полежать или поговорить с ними. И всегда они были опрятны, почти что при параде, без единого намека на близость.       Только иногда утром мама позволяла явиться на кухню без одежды. Ну не голой, конечно, а в папиной рубашке. Она была всегда чёрной и шелковой и доходила до середины бедра. Мама готовила завтрак, улыбалась и что-то напевала под нос. А папа спал. Такое было нечасто, ведь он всегда вставал раньше всех. Но это были выходные, родители могли отдохнуть от дел.       Когда папа уже проснулся, он шёл умываться и бриться. На кухню он приходил уже бодрым. Подходил к маме, обнимал за талию и целовал в шею. Мама на миг закрывала глаза, а потом шутя отталкивала его.       Папа садился возле меня и кормил «вкусной и полезной овсянкой». Бе-е!!!       Однажды в это время пришли дядя Рон и Гарри. Просто поболтать. Удивительно, как изменился папа. Из расслабленого, он превратился в напряженного до предела. Он яростно посматривал то на одного, то на второго, но молчал. Мама крутилась возле плиты, делая завтрак уже для четверых. Гарри и я кидались овсянкой, а вот дядя Рон… Я только заметила, как у папы изменилось лицо, когда он посмотрел на него. Ну и я посмотрела… Взгляд Рона был устремлен к маме, а, точнее, туда, где у неё заканчивалась рубашка. Мама, ничего не подозревая, поставила на стол четыре тарелки с омлетом. Не знаю, заметила ли она накалённую обстановку, или просто так получилось, но она пошла переодеться, при этом (случайно?) задев папу бедром. И опять лица сидящих мужчин преобразились. Папа опять стал довольным, дядя Рон покраснел и сжал зубы, а Гарри со смущенной улыбкой качал головой.       Рон и Гарри вскоре ушли, а папа пошёл отчитывать маму за неподобающий внешний вид. Впрочем, не особо стараясь.       Иногда, когда родители приходили пораньше (1-2 раза в год), папа доставал из сейфа большую книгу с названием «Истинный Зельевар». Он клал её на стол, сам садился в кресло и ждал маму.       Мама, тщательно вымыв руки, приходила в комнату и садилась папе на колени. Папа обнимал её и прижимал к себе. И тогда мама начинала читать. Её голос был не таким как у отца. У папы голос был глубоким, тягучим, его было приятно слушать, но вникать в суть совсем не хотелось. А мама читала тихо. Её голос был похож на шелест трав, такой равномерный и поступательный. А потом, будто проснувшись, она печатала слова, давая им толчок к действию. И тогда весь смысл был понятен.       Мама редко читала в голос. Немного позже Гарри мне расскажет, что во время войны маму пытали. Тогда она сорвала голос и с тех пор он её часто подводит.       А вообще мама книги любила. У неё была личная, отдельная библиотека с множеством литературы как магической, так и магловской. И свободным от дел вечером она читала в кресле. Иногда засиживалась до полуночи, и тогда папа на руках нес её в спальню. Я шествовала за ними и видела, как папа раздевает маму и укладывает её под одеяло. Мама что-то одобрительно бормотала.       И так из года в год. Казалось бы, идиллия! Но было и по-другому.       Родители часто ссорились. Когда по пустякам, а когда и серьёзно. Тогда папа громко хлопал дверью и уходил «гулять», а мама била посуду на кухне. Мирились они в спальне или во сне, я не знаю. Но на утро они уже улыбались друг другу.       Только однажды они ссорились долго. Папа вернулся со школы позже мамы, весь в пыли и крови. Мама чуть в обморок не упала. Ну, он привёл себя в порядок в ванной и пришёл к маме. И говорил что-то о пожирателях и просьбах Малфоя (здравствуй, мой будущий тесть!). Мама была категорически против, папа настаивал. Опять ссора, снова битые тарелки. Папа ночевал в гостиной, мама была в спальне одна. А я просила, чтобы утро настало быстрее. И напрасно. Ни утром, ни днем, ни даже через два дня ничего не изменилось. Родители не общались, вели себя холодно, как чужие люди. На четвёртый день, когда они пришли с работы, к нам зашёл Гарри. Он тоже заметил неладное и пытался разрядить обстановку. Тщетно, родители ни в какую не хотели мириться.       После ухода крёстного мама захотела наконец поговорить с отцом. Они опять пререкались, кричали… А потом мама громко сказала: «Выбирай»! Папа горько ответил:        — Что, уйдешь? Или дочь заберешь?        — Не уйду и дочь не заберу, — ответила мама, — просто сделаю то, что хочу.        — Загадками говоришь, Грейнджер? Папа впервые назвал маму по девичей фамилии.        — Нет, Северус. Я просто сделаю тебе больно.        — Ну-ну, ну-ну… Папа развернулся и ушел. Это было красноречивее любого ответа.       А на следующий день мама положила перед отцом лист бумаги. Он сначала не хотел читать, но потом всё же решился.       Его взор переходил по строчкам, а сам отец начал бледнеть. Когда он дочитал, в его лице не было ни кровинки. Как и у мамы, которая напряжённо наблюдала за отцом. Я тогда подумала, что это документ о разводе. Да, да, я знала, что такое развод в свои неполные девять лет. Когда папа немного пришёл в себя, то хрипло сказал:        — Ты не можешь… Это опасно… Гермиона…        — Ты сам сделал свой выбор, — отчеканила мама, — ты всё сделал для того, Снейп, чтобы у нас не было спокойной жизни. Поздравляю!       Убив отца сарказмом, мама ретировалась на кухню. А папа, немного посидев, пошёл к ней. А я взяла листик, который мама показала папе. Читать я уже умела, так что без проблем поняла причину папиных слов «это опасно». Документ гласил, что Гермиона Джин Снейп принимается на работу в Аврорат внештатным сотрудником. В её обязанности входила разведка во благо магической Британии. Даже я, ребёнок, поняла, что мама теперь в опасности.       Дальше всё пошло своим чередом. Родители помирились, но проблемы остались. Раз в две недели папа возвращался домой под утро. Часто почти мёртвым. Я молча глотала слёзы, смотря как мама мастерски исцеляет папины раны, убирает кровь и грязь, укладывает спать. И все это с сухими глазами.       Только когда папа засыпает неспокойным сном мама себя не сдерживает. Она, уткнувшись в диван, рыдает в подушку. Ей страшно за папу, она боится, что однажды не успеет спасти.       А утром уже здоровый папа получает мамин молчаливый укор. И всё. Ни ссор, ни пререканий.       Мама тоже иногда ходит на «задания». Редко, всего несколько раз в год, но ходит. И тогда папа не находит себе места, когда мамы нет долго. Нет, он не мечется по комнате, не роняет скупую мужскую слезу. Он просто сидит в кресле и читает. Не перелистывая страниц.       Когда же мама наконец стучит в дверь, папа выдыхает и уже спокойно идёт открывать маме. Она никогда не приходила в крови. Сразу и не скажешь, что она аврор. Но папа всё видит и замечает. И то, что мама бледная как стена, и что руки и ноги у неё трясутся, и что как только вошла, сразу ухватилась за папину руку…       Папа всегда заносил её в дом на руках. Клал на диван и осторожно снимал с мамы одежду. И вот тогда было видно, что мама там не отдыхала. На животе и спине белые шрамы, на груди и шее свежие порезы и раны, на руках ссадины… Именно тогда я впервые увидела шрам на руке — «Грязнокровка».       Папа бережно обрабатывал каждую ранку, а потом относил маму спать. И сам с ней ложился. И так каждый раз.       Я никогда не боялась, что кто-то из родителей не вернётся. Плакала больше от вида крови и самой ситуации. Ну не могла я поверить, что кто-то из них умрёт и всё. Ну жизнь и решила меня проучить. Этот урок я запомнила на всю жизнь.       Это был солнечный день 20 августа. В Хогвартсте ещё были каникулы, но отец уже пропадал в школе. Мама взяла тогда отпуск в Мунго, поэтому часто находилась дома. Я же с нетерпением ждала своего одиннадцатилетия и письма из Хогвартста. Было где-то два часа дня, мама готовила обед, когда в кухню залетела сова. Я узнала эту сову издалека, ведь именно она приносила письма — записочки, в которых маму вызывали на службу, в Аврорат.       В этот раз все было так же, если не считать, что отправляться маме нужно было сразу по прочтении.       Мама особо рада не была, но всё же стала собираться. Когда мама уже выходила, она быстро поцеловала меня в лоб и попросила передать папе куда она пошла.       Вечером пришёл папа. Он удивился, когда вместо мамы его встретила я, а когда узнал причину, то и вовсе помрачнел.       Ужинали мы в тишине. Папа хмурился и смотрел на дверь. Было уже около двенадцати, когда в дверь наконец постучали. Только не лёгким мамиными стуком, а громкими тяжёлыми ударами.       Папа, взяв палочку в руки, стремительно подошёл к двери и открыл её.       За дверью стоял Гарри. Весь в крови и ранах. А на руках у него была мама… Её глаза были плотно сжатыми, а губы посиневшими. Из её шеи текла кровь ручьями.        — Северус… Она умирает… Я ничего не мог сделать, — проговорил Гарри со слезами на глазах.        — Вноси, быстро! — рявкнул папа. Он был в ужасе от маминого вида.       Гарри положил маму на ковёр. В это время папа очищал её от грязи и крови. Я лишь поражённо смотрела на это.       Папа с крестным делали какие-то манипуляции палочками, но кровь из шеи продолжала течь. Потом мама очнулась. Она медленно открыла глаза и осмотрела присутствующих. Её взгляд остановился на мне. Тёплые карие глаза сейчас были горько чёрными. Она улыбнулась мне, но улыбка тоже вышла горькой. Потом мама прошептала:        — Остановитесь… И папа, и Гарри, и я замерли. А мама, с полузакрытыми глазами, начала что-то шептать. Ни я, ни Гарри не понимали, что происходит. А вот папа понимал. На его глазах медленно появлялись слёзы, а в глазах была мука и боль. Это был первый и последний раз, когда я видела папу таким.       Через минуту мама на грани слышимости произнесла:        — Отойдите все, кроме Виктории. Я хочу… Попрощаться… В тот момент я поняла, что мама умрёт. И я больше её не увижу. Слёзы потекли ручьем, но у меня ещё была надежда на чудо.       Когда папа с Гарри отошли назад, мама начала:        — Прости… милая… Я… Так получилось… — мама остановилась, чтобы набрать воздуха, и снова продолжила. — Будь сильной, доченька… И береги папу… Ему очень тяжело, но… Помоги ему справиться. Я… верю в тебя… И очень люблю.       Слёзы струились из-под маминых век, как будто это я умираю, а не она. А я, просто уткнувшись маме в израненную шею, рыдала у неё на груди. И просила не уходить. А она только гладила меня по голове.       Потом мама прошептала:        — Виктория… Иди к папе… И позови Гарри.       Я неохотно оторвалась от мамы и подошла к отцу. Гарри сам подскочил к ней.       Мама наклонила голову Гарри и что-то начала шептать. А он только кивал и глотал слёзы.       Только через семь лет, на моём выпускном, Гарри слово в слово процитирует мамину последнюю волю: «Не вини себя. Ты должен жить. Тебе и так досталось. Береги их. Люблю тебя». Но тогда я этого не знала. Тогда, в ту страшную ночь, я видела, как Гарри, пошатываясь, отходит от мамы. А сама она ничего не говорит. Только смотрит на отца. И взгляд у неё был… Не знаю, как сказать… Такой нежный и… любовный, что-ли. И папа смотрел не отрываясь.        — Северус… — пробормотала мама, и папа, как будто очнулся.       Он подбежал к ней, встал на колени. И они замолчали. Папа неотрывно смотрел маме в глаза, пытаясь, наверное, найти там спасение и надежду. Мамины тёмные глаза внимательно изучали лицо отца. И всё это молча. Мама не говорила последних слов, а папа боялся нарушить тишину.       Прошло минуты две, как вдруг мама содрогнулась. Глаза отца, до этого пустые, опять выражали ужас и страх. Тогда мама почему-то улыбнулась. Легко так, еле заметно.        — Иди ко мне, — прошептала мама, содрогаясь второй раз.       Папа медленно, словно во сне, наклонился к маминому лицу, а потом коснулся её губ. Мамина рука, до этого безвольно лежащая на полу, медленно поползла по папиной груди к его шее. Её тонкая бледная ладошка нежно поглаживала папин затылок.       В комнате было так тихо, что я отчётливо слышала, как родители целовались. Неспешно, легко, нежно. Почему-то вспомнился тот поцелуй, когда я порвала записку. Только тогда я поняла, как целуются в последний раз. Не страстно и быстро, а медленно, наслаждаясь каждым мгновением.       Мама опять содрогнулась, на этот раз ещё сильнее, но поцелуй не разорвала.       Вдруг маму резко выгнуло и также резко отпустило. Мамина рука безвольно повисла на папином плече. Папа резко отстранился и… Мы увидели, что мама улыбается. Её глаза были закрыты, а на губах играла улыбка. Мама умерла счастливой.       А папа, свернувшись калачиком, лежал на полу возле мамы. Его рука крепко сжимала мамину ладошку, а из глаз катились слёзы. Его губы беззвучно шептали только одно слово — любимая…       Маму хоронили через два дня. Могли бы и раньше, но папа настоял. Я помню: он до конца тянул время. На похоронах было много людей. Вообще были приглашены лишь близкие, но газеты быстро распространили новость о смерти героини войны.       Папа был похож на маску. Его лицо не выражало абсолютно ничего. Он ни с кем не говорил, не занимался проведением похорона. Этим занимался Гарри. И Джинни. Вообще вся семья Уизли горько оплакивала смерть мамы, особенно Молли Уизли.       После похоронной церемонии все быстро разошлись. Папа немедленно ушёл в спальню, оставив меня на попечительство Гарри. И мы с ним до самого утра сидели в обнимку. Тогда я много узнала о родителях и о себе.       Например то, что мама могла умереть ещё при родах. Врачи не могли остановить кровотечение, и мама теряла силы. И тогда попросила папу назвать ещё не рожденную дочь, то есть меня, также, как женщину, которая навсегда оставила след в его сердце. Мама имела ввиду Лили Поттер — маму Гарри, которую папа любил в школе. А вот папа этого не понял, и назвал меня Мионой (от Гермиона). Когда я вышла на свет (вообщем, родилась), то у меня случился стихийный выброс магии, который, к счастью, помог остановить маме кровотечение. Немного позже, уже счастливый папа решил дать мне имя Виктория (победа). С того времени я Виктория Миона Снейп.       Ещё Гарри рассказал, как мои родители стали встречаться.       Что после последней битвы мама и папа оказались в Мунго: папа с уксусом Нагайны, а мама с ранением от Беллатрисы Лейстрейндж. Так как пострадавших было много, а палат мало, то лежали они вместе. Папа очнулся первым. Его организм быстро восстановился, только большой шрам напоминал обо всём случившемся. Его полностью оправдали в суде, и он мог быть свободен.       А вот мама не приходила в себя. Она попала под черномагическое заклятие Беллатрикс, когда закрывала собой учеников младших курсов, которые каким-то способом попали на поле боя.       Как позже выяснилось, это были ученики четвёртого курса Слизерина, решившие помочь победить Волдеморта. А так как ни знаний, ни опыта у них не было, то они стали лёгкой жертвой пожирателей. Если бы не мама, они бы все погибли.       Папа, узнав о мамином поступке, решил ей помочь. Он придумал зелье, которое смогло пробудить маму. Мама на поправку шла очень медленно. Очень часто бывали ухудшения. Папа не мог её просто оставить. Они пробыли в больнице два года до полного выздоровления мамы. Гарри говорил, что именно тогда они влюбились друг в друга.       Но встречаться они начали аж через год, после того, как мама всё же закончила седьмой курс Хогвартста. Папа опять стал преподавать Зелья. Во время учёбы папа старательно игнорировал маму как прежде, а мама боялась признаться в своих чувствах. Всё было как и до войны, только папа ходил в шарфе, закрывая уродливый шрам на шее. Впрочем, этот шрам и стал причиной сближения родителей.       Мама захотела отблагодарить папу за спасение и придумала зелье, уничтожающее шрамы. Папа сначала не принял «подачку», они ссорились, а потом всё же использовал. Шрам действительно исчез. Папа так обрадовался, что невольно обнял маму. А она уже не упустила возможности его поцеловать. Папа сначала ответил на поцелуй, а потом оттолкнул маму и назвал её «грязнокровкой». Мама обиделась до слёз и убежала. Папа избегал отношений до выпускного. Бегал от мамы и не обращал на неё внимания. А мама, по жизни стеснительная, боялась настаивать. К тому же, была гордой.       На выпускном лучшая (ый) ученица/ученик должна (ен) танцевать с директором школы. Но, так как лучшей ученицей была мама, а директором была Минерва МакГонагалл, то танцевать должен был заместитель директора, т.е. папа.       В танце папа заметил на маминой руке часть шрама, прикрытого тканью платья, и спросил, почему она его не удалила с помощью зелья. А мама ответила, что оставит этот шрам на память, чтобы всегда помнить, кто она на самом деле, и убежала. Ничего не понимающий папа побежал за ней. Он догнал её почти у комнаты старосты. Так как на вопросы мама не желала отвечать, то папа, грубо порвав рукав платья, наконец увидел весь шрам — «Грязнокровка». Тогда папа просил прощения, даже в любви признался, просил, чтобы мама удалила шрам, но мама так этого и не сделала.       После этого родители начали встречаться. Отношений своих не скрывали, но на публику их не выносили.       Много чего я узнала и ещё узнала бы, если бы не наступившее утро. Мой день рождения. Не так я представляла себе свое одиннадцатилетие, не так. Сова с письмом прилетела под вечер. Но радости я уже не чувствовала.       На следующий день мы с Гарри покупали учебники и вещи для школы. Папа сидел дома. Директор Хогвартста ещё на похоронах спросила, выйдет ли папа на работу. Ответ был утвердительным. Хотя в это и не верила. И зря.       Первого сентября папа разбудил меня в школу. Он уже был в чёрной мантии и сюртуке. И каменным лицом. На вокзал мы прибыли перед самым отправлением. Папа посадил меня на поезд и аппарировал.       Как бы то не было, но Хогвартс произвёл на меня впечатление. Одно дело слышать рассказы, и совсем другое видеть собственными глазами. Когда дело дошло до шляпы, я даже испугалась.       Много раз я слышала, как родители шутя спорили, какой факультет мне подходит. Естественно, решали между Гриффиндором и Слизерином. Шляпа долго молчала. Она не спрашивала моего мнения, но и не говорила сама. А потом прозвучало:        — ГРИФФИНДОР! Не знаю почему, но я сразу же посмотрела на отца. Я хотела видеть его реакцию.       Папа стоял возле стола Слизерина и… улыбался мне. Впервые после смерти мамы он улыбался. Мне кажется, что он тогда сравнил меня с мамой…       Школьные будни шли своим чередом. Я была лучшей ученицей факультета и школы из первогодок, прекрасно летала на метле (это указывало на то, что я на следующий год буду в квиддичной команде), была популярна среди сокурсников. Папа потихоньку возвращался в норму, только его глаза теперь были грустными, а голос тихим.       Иногда мне было одиноко. Я приходила в библиотеку, в самый укромный уголок. Тогда я вспоминала маму и плакала. Однажды меня застал там Скорпиус. Он учился на том же курсе, только на Слизерине. Я с ним не общалась до пятого курса. А вот тогда он начал меня успокаивать. А я и не противилась: мне было плохо. С того момента мы начали общаться. К концу шестого курса мы стали парой. Папа не был против. Он вообще за все семь лет учёбы не запрещал мне ничего. Он тогда так странно улыбнулся и сказал:        — Гриффиндорка и Слизеринец. Где-то я уже это видел.       И всё. Тогда я не поняла, а сейчас знаю: это он о себе с мамой говорил.       Я закончила школу и… Решила стать аврором. Нет, я не хотела мести, нет. Просто я хотела мира. Чтобы никто не остался сиротой из-за гибели во время задания. Я поступила в школу авроров, хотя знала: отец не доволен. Он боялся и переживал. Но быстро сдался. Скорпиус тоже пошёл со мной.       Папа умер через три года. Всё списали на старость (какая старость? 65 лет — это даже для маггла немного!) Но я догадалась сама. Все эти годы он варил яд. Идеальный яд, который не имеет последствий, кроме смерти. Рецепт этого яда останется в могиле со своим создателем.

      Это было 12 лет назад. Никто до сих пор не пытался писать о жизни родителей или моей семьи. А сейчас написали. Тогда, когда я только стала счастливой в браке и жду ребёнка.       Опять слышу тихие шаги мужа. Он подходит ко мне и заглядывает в глаза. Он понимает, что мне больно. Я стараюсь улыбнуться, но выходит ухмылка.       Скорпиус наклоняется и легко целует меня. Я отвечаю. Я очень рада, что у меня такой муж. Который поймёт и поддержит. Прекращаем целоваться. Смотрит ласково и нежно. И мне становится хорошо.       Я верю, что всё это закончится. Ведь я знаю, какими были мои родители. Я знаю, что они любили друг друга. А то, что написал Рональд Уизли, автор статьи, ничего не меняет. Это просто зависть. И всё.

«Мама, я очень тебя люблю, слышишь?! Я старалась быть с папой, но не смогла уберечь его от яда. Он сам хотел, понимаешь? Прости. Твоя дочь, Виктория Миона Снейп.»

«Ты молодец, доченька. Мы гордимся тобой и любим тебя. Будь сильной. У тебе ещё есть поддержка. Скорпиус принесёт тебе счастье. А ты — ему. Будь счастлива. Твои родители Северус Тобиас Снейп и Гермиона Джин Снейп.»