Грушевые деревья

Леви только уснул, как его насильно выволокли из объятий глубокого сна хриплые, прерывистые стоны. Они чудовищно четко и громко вспарывали застывшую тишину комнаты, как плотную, натянутую ткань. Не понадобилось и пары секунд, чтобы сообразить, какого черта происходит. На соседней половине кровати, в глухой темноте, Эрвина, как одержимого дьяволом, мотало из стороны в сторону. Сердце капитана со свистящим звуком ухнуло куда-то вниз. — Эй, проснись! — Леви мигом сел и схватил командира за плечи. Белая майка, в которой тот спал, пропиталась холодным, липким потом. — Эрвин, ты слышишь меня? Черт, проснись уже! — звонкая, отрезвляющая затрещина пришлась на правую щеку. Командир тут же удивленно распахнул глаза и начал лихорадочно шарить по одеялу своей единственной рукой, словно искал что-то или в буквальном смысле цеплялся за шаткую реальность. Затем, в надежде избавиться от коварного наваждения, Эрвин начал жадно и шумно хватать ртом живительный воздух. — Сука… — Леви облегченно выдохнул и почувствовал, как собственное тело расслабляется. Дыхание командира постепенно выравнивалось, ритм, под который вздымалась грудная клетка, больше не был таким рваным, а культя перестала спазмически дергаться над простыней. Эрвин не говорил ни слова, лишь тупо смотрел в потолок. Капитан, небрежно набросив на него одеяло — ночью всегда было холодно, — лег обратно. Во вновь воцарившейся тишине было слышно, как сердце Эрвина напуганной птицей бьется в закругленной клетке ребер. Чуть помедлив, командир повернулся на бок и тихо сказал: — Все в порядке. Извини, что разбудил. Спи. Леви сердито покачал головой — темная челка упала на глаза и обратно. Эрвину не первый раз снились кошмары, особенно после последней вылазки за Стены, когда пришлось вырывать Эрена из лап трех предателей. Фантомные боли — отдельный разговор. Собственно, наверное, поэтому Эрвин почти перестал с ним разговаривать. Бесповоротно закрылся в себе. Не подпускал. Хорошо хоть не возражал, когда Леви собирался оставаться на ночь в его спальне. — Ничего страшного. Я не спал, — соврал капитан и медленно пододвинулся к широкой, влажной спине. Уткнулся лбом. Его там не было. Там, на усеянном трупами бывших товарищей поле битвы, где какой-то гигант так запросто отхватил командиру руку. Проклинать само провидение и рвать на себе волосы от горькой, очень горькой необратимости ситуации вошло в привычку. Всего один-единственный раз его там не было… Эрвин тем временем безотчетно потянулся уцелевшей рукой к щеке, осторожно провел по ней пальцами. — Переборщил? — с неподдельной заботой, от которой самому стало тошно, поинтересовался Леви. — Не рассчитал удар, но думаю, синяка не будет. — Ерунда, — глухо отозвался командир. Капитан готов был поклясться, что тот так и продолжал бестолково смотреть перед собой. — Все хорошо, Эрвин. Просто кошмар, — говоря, Леви касался сухими губами спины командира в районе девятого и десятого позвонков — это делало слова и их смысл более, чем осязаемыми. — Я не справлюсь. — Справишься, — в ту же секунду с болезненной убежденностью в голосе отрезал капитан. В горле встал гадкий ком: Эрвин теперь все равно, что корабль с пробоиной — сомнения затопили уже почти весь трюм. Под завесой ночи бесстрашный для всех командир сдавал под натиском изматывающих и тревожных сновидений, давления общественности, непосильной ответственности и мечтой отца — все это трясиной утягивало на дно. Страх поселился под кожей. Один лишь Леви продолжал смотреть с той же твердой волей во взгляде — «приказывай, командир» — и давать ему затрещины, приводя в чувства, мол, не время раскисать. Еще не время. — Пастора Ника убили вчера. — Я знаю, Эрвин. И у тебя есть план, черт тебя дери. Пиксис хоть и редкостная пьянь, но не дурак. Все получится. — Да, — послышался тяжелый вздох, который даже не потрудились подавить. — Не веришь мне? — мягко спросил Леви и потерся носом между сведенных лопаток. Кожа там была намного мягче и бархатистее, чем в других местах. — Тебе — верю. — Что снилось? — Титаны. — Неожиданно, — по дурной привычке капитан снова перешел на свой саркастичный тон. Но как только слова прозвучали, он тут же прикусил язык и пожалел о них. Не стоило так. — Когда я вступил в Легион Разведки, мне все время снился один и тот же кошмар, — начал Леви. Теперь его подстегивало желание тоже в какой-то степени открыться Эрвину: — Снилось, что я смотрю со стороны, как меня поедает гигант. Откусывает по пальцу на руках, затем сами руки, ноги, туловище… Зловонная слюна стекает по телу. Капает на землю. И когда остается только голова, я понимаю, что все это время гигантом был Фарлан. Иногда — Изабель. — Мне снилось, что я потерял вторую руку, — спустя какое-то время отозвался Эрвин. — Одной тебе типа не хватило? — озлобленно спросил капитан. Эта тема причиняла ему нестерпимую боль, словно с него сдирали заживо кожу. Каждое слово Эрвина об этом, каждый взгляд на культю, каждый гребанный день, в котором командир просыпался рядом с ним с одной рукой — свежеванный, окровавленный лоскут его собственной кожи. — Хватило. Без двух было бы и вправду дерьмово, — невеселый смешок. — Точно. Как бы ты тогда срал? — задал Леви риторический вопрос и беззастенчиво обнял Эрвина поперек груди, обтянутой влажной от пота майкой, как бы убеждая самого себя, что тот здесь, с ним; однорукий, но живой. — Ты бы ходил со мной. — Ага, как же. Какие еще извращения крутятся в твоей башке? — Семья. Это можно назвать извращением для такого, как я? Тишина высокочастотно зазвенела в ушах. В лицо ударил жар, в сердце — пропитанная правдой, как ядом, колкая стрела. Они никогда не решались обсуждать это. — Думаю, это нормально, — слово за словом выдавил из себя Леви, понимая, что молчать уже неприлично. Говорить об этом — все равно, что бередить зияющую, кровоточащую рану, но если эта тема хоть как-то успокаивала Эрвина, то Леви ничего не стоило покорно истязать себя дальше. — Хочешь дом на окраине или в городе? — продолжал командир, кладя свою большую, мозолистую ладонь поверх руки Леви. — На окраине было бы неплохо, — с сомнительной ухмылкой на губах отозвался капитан и закрыл глаза. — Я тоже так думаю. Сколько комнат? — Максимум четыре. Хотя даже их уже заебешься убирать. — Сад? — Да, можно. Пару яблоневых деревьев, и хватит, — Леви отвечал быстро, стараясь не особо вдумываться в смысл, и уже тем более не позволять фантазии подкидывать яркие картинки приторно сладкого, утопического будущего на двоих. — Умеешь готовить варенье? — Ха, в теории. Научиться не трудно. Сварить фрукты много ума не надо. — Отлично, думаю, твое варенье будет таким же вкусным, как и твой чай. — Что? — Леви открыл глаза и непонимающе уставился на могучую спину Эрвина перед собой. — Что? — повторил командир его же вопрос. — Ты же говорил о семье. — И? — Ну, в моем понимании семья обычно подразумевает… — мысли в голове, как крысы, разбежались по углам, — подразумевает там женщину, детей. А не двоих… — Какая глупость, — Эрвин сказал это как какую-то очевидную истину так, что внутри капитана все надсадно задрожало, как натянутая металлическая струна. Командир тем временем отпустил его руку и грузно повернулся всем телом. Теперь они смотрели друг другу в глаза. — Я считал, что достаточно ясно дал понять, что, когда я говорил о семье, то имел в виду исключительно тебя. — Блядь, Эрвин, — Леви никогда не смущался, но сейчас он отчетливо почувствовал, как на щеках невольно выступили красные пятна. Лицо запылало. Отчаянно хотелось отвернуться и послать командира к черту с такими сантиментами. Это было слишком. Хорошо еще, что они лежали в спасительном мраке ночи, в котором отчасти можно было спрятать свое смятение. — А вот это уже извращение. — Неужели? — Эрвин лукаво вскинул брови. — Может, еще в церкви обвенчаемся? — Пастор Ник же умер. — Как я мог забыть, — с напускным недовольством посетовал Леви, вздохнул и… рассмеялся. Равнодушные до всего стены комнаты впервые впитали и запечатали в себе доселе не слышанный смех. Эрвин улыбнулся, погладил капитана по голове и, невесомо поцеловав в лоб, лег на подушку. — Люблю, когда ты смеешься, — довольно сказал он и закрыл глаза. — Давай спать? — Ага, — Леви сконфуженно устроился рядом. Порывы собственного веселья и редкого смеха всегда казались ему вымученными и неуместными. Вот только Эрвина они отчего-то искренне радовали, как ребенка — снег под рождество. Пару долгих мгновений Леви несмело позволил себе представить какую-нибудь развалюху на окраине Каранеса или Троста, которую Эрвин купит за бесценок у некого фермера. А потом они вдвоем, герои-ветераны выигранной войны — командир Эрвин и капитан Леви, — попеременно ругаясь, будут долго решать, как достойно отремонтировать эту хибару, под какое помещение отвести какую комнату и в какой цвет выкрасить стены. И деревья в итоге они посадят грушевые, а не яблоневые. И вообще, все пойдет совсем не так, как они планировали. Возможно, до такой степени не так, что война будет безнадежно проиграна и ни один из них, к сожалению, не доживет до старости. — Эрвин, — быстрым шепотом сказал Леви. — Не позволяй никому сомневаться в тебе. Ни окружающим, ни себе самому. Эрвин не ответил, потому что уже спал. Капитан тоже последовал его примеру: закрыл глаза и попытался очистить разум от глупых, душещипательных размышлений. Не сейчас. Лишь единственная мысль подспудно закралась в сердце, бесперебойно гудела и ювелирно подтачивала всякого рода веру. Мысль о том, что когда он, Леви, все-таки заполучит в свое распоряжение время всего мира, думать обо всем этом — доме, семье, грушевых деревьях — будет уже все равно поздно.