последнее Рождество

всё, что стоило ждать, поместилось в ладонь ©

      Как бы громко и пафосно это не звучало, но для Акааши Рождество ничего не значит. Хотя дело даже не в Рождестве. Все эти праздники, памятные даты, дни рождения напрягают обязанностью непременно радоваться им, тратить время на соблюдение ритуалов, а деньги на бесполезные вещи. Рождество и вовсе сродни мировому апокалипсису, превращающему всех и каждого в зомби потребления.       Скрывать крамольные мысли удаётся довольно долго и даже не потому, что он старается. Просто когда что-то не имеет особого значения, то его можно не замечать и плыть по течению, да хоть того же Бокуто, загребающего в преддверии праздника изо всех сил.       И Акааши покорно, на самом деле равнодушно, натягивает свитер с оленями, кивает на судорожные метания между вечеринкой у Ойкавы и уютно-развратным вечером в узком кругу, и чистит мандарины, спрятавшись за пледом и книгой.       — Как ты умудряешься мёрзнуть во всём этом? — Куроо протягивает кружку с горячим чаем. Освободившись от ноши садится на пол и долго смотрит снизу. Будто ему заняться больше нечем.       Акааши читает страницу по пятому разу, так и не уловив смысла. Обычно его сложно отвлечь, хотя Бокуто далеко не самый тихий человек во вселенной, да и сейчас проблема не в резких риффах на заднем фоне или звоне ёлочных шаров и гирлянд, которые судя по вскрикам вырываются и ускользают. Всё дело в Куроо: его взгляде, голодном и отчаянном, проникающим куда-то в самое нутро; его ладонях, шершавых и тяжёлых, накрывших пальцы ног; его губах, раскрытых в той ужасно сексуальной ухмылке, сносящей мозги у милых наивных девчонок.       Только Акааши не милый, давно не наивный и ни в одном месте не девчонка.       — Вы бы помогли с ёлкой, а то Бокуто-сан один надрывается, — он пробует вытащить ногу из чужих рук, но Куроо не отпускает.       Блёстки в чёлке ему действительно идут.       — А ты придёшь к нам?       Вопрос вроде без подвоха, но захлёстывает безотчётной злостью.       — Я бы дочитал книгу.       Книга укоризненно шелестит оставшимися шестью страницами.       — Ладно, — соглашается Куроо и встаёт.       Под плед заползает зябкий сквозняк, наверное, Бокуто открыл настежь окно в кухне, в которой, кстати, подозрительно долго тихо.       — Только не засни, — добавляет Куроо, снова опускаясь на колени, и натягивает на ноги Акааши носки.       Кажется, шерстяные. По крайней мере, тёплые. Акааши не сдерживает улыбки. Куроо слизывает её языком, увлекая в неспешный поцелуй. Веки, налитые усталостью, смыкаются, губы расслабляются, впечатывая совсем другую улыбку. Мысли, гудящие до этого роем растревоженных пчёл, теряют остроту и яд, растворяясь в ощущениях тепла и спокойствия.       Грохот из кухни возвращает в нерадужную действительность.       — Я посмотрю, как там ёлка, — останавливает Куроо, устремляясь к источнику шума.       Акааши вообще-то и не собирался подскакивать, судя по горестному стенанию Бокуто жив и в сознании, но всё же оглядывается.       Ёлке в этом доме и без кота несладко приходится.       Шарам и вовсе гибель.       — А почему у нас ёлка на кухне? — Бокуто обводит гостиную удивлённым взглядом, будто впервые увидел, да даже узнал, что у них есть другая комната помимо спальни.       — Чтобы не попадалась на глаза? — предполагает Куроо, чётко попадая в цель. Морщится, но руку не отдёргивает, хотя Акааши действительно затянул бинт слишком туго.       — Всё равно никого дома не будет, — теперь Акааши прицеливается пластырем к щеке Бокуто, но тот вскакивает в самый неподходящий момент, обрушивая аптечку. Немногочисленные пузырьки с витаминами весело раскатываются по полу, пластыри и упаковки с бинтами глухо шлёпаются на ноги Куроо.       — Ой! Извини, Акааши, — виновник бедлама смущённо загребает тапкой в попытке исправить положение. — Разве ты не хочешь на вечеринку Ойкавы? Будет круто!       Сдалась им эта вечеринка! Акааши предпочёл бы остаться дома, втроём, только без имитации праздничного ужина, вручения обязательных подарков и необходимости излучать восторженную радость и счастье по поводу очередного формального события.       — Конечно, хочу, — выдаёт он вслух, практически без запинки, и всё же попадает пластырем по Бокуто, правда, совсем далеко от царапины. Но так, поперёк рта, он даже на своём месте.       Куроо щурится слишком догадливо, но благоразумно молчит. Только потом, ночью, на балконе, когда город расплывается разноцветными бликами иллюминации, вместо поцелуя вдруг шлёпает по губам и отворачивается. Акааши обидеться бы, уйти в тепло спальни, но ноги не двигаются. Ветер хлопает тканью пижамы, продувая насквозь, до самых рёбер. Акааши обхватывает себя руками в попытке согреться, упрямо не сводя глаз с широкой обнажённой спины Куроо, кажущейся сейчас невыносимо далёкой, а ведь между ними два шага, не больше.       Куроо будто бы совсем не холодно.       Он курит, прихватывая сигарету резко и зло. Акааши ждёт, когда она, сломленная, наконец упадёт, но та не ломается.       Ломается Акааши — в судорожно сжимающихся руках обернувшегося Куроо.       Первое, что видит Акааши, приехав утром в офис модельного агенства — ёлка. Большая, разряженная как капризная невеста и такая же нелепая. Нет, правда, нельзя же лепить всё подряд и так много.       Иголок не видно.       — Нравится? Вчера весь день украшали! — менеджер хлопает по плечу и заглядывает в лицо.       Акааши старательно изображает восторг, иначе Сато-сан ещё полчаса будет расхваливать эту несуразность.       — А в Лондоне, знаешь, как сейчас красиво? На Трафальгарской площади огромная ёлка, всё в огнях и снеге!       — Нет, Сато-сан. Мне не приходилось бывать в Лондоне на Рождество, — Акааши терпеливо ждёт, когда его перестанут ощупывать. Губы только трещат — вежливой улыбкой.       — Так будешь! — менеджер гордо выпрямляется, будто это его личное достижение. — Гонорар небольшой, да и самой работы на полдня, зато с приглашением на рождественскую вечеринку.       Акааши совсем останавливается. Предложение действительно заманчивое.       На них косятся другие сотрудники, всё-таки стоять вот так, едва ли не в обнимку, посередине общего холла, немного неприлично.       — Думаю, они хотят к тебе присмотреться, — менеджер шепчет, наклонившись совсем близко, словно доверяет большую тайну. — Перед заключением долгосрочного контракта.       Акааши не знает, что сказать, да даже что думать, и пропускает момент, когда сворачивает под натиском чужих рук в неизвестный ему коридор.       — Это стоит отметить, ведь так, Акааши-кун? Такой контракт, такое предложение! Что тут думать! — назойливо зудит то справа, то слева. Акааши, кажется, снимает верхнюю одежду, куда-то садится и вроде бы пьёт.       Пузырьки взрываются на языке кислинкой.       Шампанское?       — Мне нужно подумать, — он встаёт, чтобы низко поклониться. — Большое спасибо за вашу заботу, Сато-сан.       — Разве у тебя есть причины отказываться? — тот выглядит удивлённым, даже ошарашенным. Акааши берёт пальто и кланяется ещё раз.       Рождество для Акааши ничего не значит.       Рождество важно для Бокуто и, наверное, Куроо.       — Ты встречаешься с кем-то? — от былой участливости не остаётся и следа. Сато-сан требовательно вздёргивает голову за подбородок, впиваясь жёстким профессиональным взглядом. — У тебя не должно быть от меня секретов, Акааши-кун.       Для модели менеджер, как священник для паствы — Акааши помнит. И на приглашение выпить вечером в ближайшей идзакая* снова кланяется.       — Просто приведи его, ты ведь не с девушкой встречаешься, и я всё улажу сам, — Сато-сан снова улыбается и отбирает пальто. Бутылка дорогого шампанского укоризненно блестит запотевшими боками.       Акааши должен быть благодарен.       Акааши благодарен — до тошноты.       Бумажный фонарь у входа в закусочную едва теплится, словно предупреждает. Куроо останавливается, выкидывая недокуренную, пятую от метро, сигарету, и Акааши задерживается между нитей занавески. Изнутри тянет пряным теплом и немного дымом. Если бы не предстоящая встреча с менеджером, Акааши даже понравилось бы.       — Где вы там застряли? — Бокуто высовывается наружу, уже без обуви. Обиженно морщится, явно раздув минутную заминку до драмы масштаба апокалипсиса.       — Да мы за тобой не поспеваем, метеор! — Куроо смеётся, подхватывая за талию, и Акааши не остаётся ничего другого, как перешагнуть порог.       Сато-сан находится в самом конце длинного зала, уже без галстука, весёлый и довольный. Он машет рукой на приветственные поклоны, заканчивая разговор по телефону, и поднимает голову, отдавая указания о закусках и выпивке.       — И с которым ты встречаешься? — улыбка, до этого радушная и почти искренняя, заметно тускнеет, хотя Акааши ожидал худшей реакции.       — С обоими, — он понимает, насколько чудовищно это звучит, и толкает локтем восторженно оглядывающегося по сторонам Бокуто скорее в поисках поддержки.       Бокуто проводит по сплетённым в замок пальцам ладонью и усаживается как положено — лицом к собеседникам.       — Позвольте налить вам, — Куроо с серьёзным видом наклоняет бутылку и, если бы не ехидные огоньки в прищуренных глазах, Акааши был за него спокоен.       Ещё полчаса вежливых раскланиваний и церемонного распивания сакэ кажется, что встреча закончится если не хорошо, то хотя бы без проблем, и Акааши перестаёт поминутно оглядываться и извиняться. В общем шуме их разговор всё равно не слышен, да и на разговор он не похож, это скорее допрос, какой обычно устраивают родители поклонникам несовершеннолетней дочери.       Акааши не нравится чувствовать себя девицей на выданье, но в то же время забота Сато-сана неожиданно приятна. Для родителей личная жизнь Акааши нечто несуществующее и незначимое, по крайней мере, до тех пор, пока она происходит за закрытыми наглухо дверями.       Вряд ли он останется для них сыном, если (когда) их отношения всплывут наружу.       — Надеюсь, вы его не бьёте? — голос Сато-сана пробивается сквозь тугой комок навалившихся воспоминаний о последнем звонке отца.       Акааши вздрагивает, осознав вопрос, и опрокидывает всю порцию алкоголя разом. Чашка звенит пустотой, практически падая на стол.       — Конечно, бьём, — честно отвечает Бокуто. — А что? Вы его задницу видели? — и шлёпает по этой самой заднице, словно Акааши подскочил специально, чтобы продемонстрировать её окружающим.       Неловкое молчание душит туже воротника. Накрывает сизой дымкой сигаретного смога от соседнего стола. Акааши усаживается на пятки, выпрямляя спину до резкой боли. Глаза проясняются, голова — нет.       — Не сердись, Акааши, — Куроо касается колена, вроде как случайно, тоже прикуривает. — Думаю, все поняли, что под бьём Бокуто имел в виду спанкинг. Шлёпание. Да?       Если бы Акааши мог, испепелил взглядом, а так лишь стискивает зубы.       — Ладно, ладно, молчу! — Куроо поднимает руки вверх, отвечая задиристой улыбкой. — Только не доставай девятихвостую плётку.       — У нас есть плётка? — Бокуто отрывается от тарелки с сашими, заботливо пододвигая её ближе к Акааши.       Сочно-розовый лепесток тунца одиноко реет на белой поверхности.       Обычно Акааши любит тунца, но сегодня кусок в горло не лезет. Взглянуть в глаза Сато-сана, задумчиво переваривающего услышанное, неловко. И Акааши складывается практически пополам, стукаясь лбом о поверхность стола.       — Пожалуйста, извините за недостойное поведение. Нам пора.       Только на улице, глотнув свежего воздуха, он вспоминает, что вопрос о поездке остался нерешённым. Хотя, какие теперь разговоры, до дому добраться бы, не сгорев со стыда.       — Кейджи, — шмыгает за спиной Бокуто, осторожно касаясь плеча.       Акааши не готов делать вид, что всё в порядке, поэтому отступает в тень идзакая.       — Извини, Акааши, — Куроо хватает за руку не так нежно, удерживая. — Мы переволновались.       — И, вообще, он мне не нравится, — Бокуто огрызается зло, Акааши и представить не мог, что тот так умеет.       — Чем Сато-сан вам не нравится?       — Это же он достаёт для тебя всякие такие контракты?       — Какие?       — Непристойные!       — Не все могут зарабатывать на жизнь любимым делом, Бокуто-сан, — Акааши хотел бы, чтобы это прозвучало не так едко, не так обиженно, не так пристрастно. Но Бокуто всё понимает, а ещё больше додумывает сам.       — Тебе, Кейджи, вообще незачем работать!       — Бокуто! — одёргивает Куроо, но Бокуто словно не слышит, подходит злым размашистым шагом, небрежно встряхивая за плечи, как какую-то вещь.       — Зачем тебе работать, когда у тебя есть я?! Мы! — он смотрит прямо и ждёт такого же ответа.       Бокуто любит его, Акааши знает.       И душит порой этой любовью, желая лучшего для него.       — Давайте продолжим этот разговор утром.       Акааши нарочито медленно ведёт языком по губам, пошло приоткрывая их. Сквозь ресницы внимательно отслеживает, как мутнеют горящие гневом глаза Бокуто, как тяжелеет, успокаиваясь, его дыхание, как руки, больно сжимающие до самых костей, соскальзывают на спину.       — Хей! — Куроо хрипло зовёт, закашливаясь. — Такси ждёт.       Бокуто начинает раздевать ещё в подъезде, пока Куроо расплачивается с таксистом. Он задирает свитер и футболку, проводя губами по животу вверх. Обслюнявленную кожу щиплет холодом. Акааши откидывается на стену, невольно морщась — больно. Бокуто, словно ничего не замечает, долго мусолит во рту прикушенный сосок. Возбуждение прокатывается дрожью вдоль позвоночника, оседая в паху тёплой тяжестью. Неразборчивый шёпот Бокуто гаснет в поцелуях, нетерпеливые шлепки прожигают сквозь джинсы.       — Пошли домой, — подоспевший Куроо вздёргивает друга за шкирку, направляя к лестнице. Бокуто идёт неровно, шатается, будто пьян вдрызг, хотя выпил не больше трёх мерок сакэ.       Просто его всегда быстро развозит.       И он злится. Это сквозит в каждом резком движении обычно ловкого тела.       — Тебя это тоже касается, — Куроо нависает улыбкой, от которой совсем не по себе. Акааши одёргивает свитер, но запахнуть пальто не успевает, Куроо резко притягивает к себе, срывая звонкий мокрый поцелуй.       — Как насчёт двух членов в твоей сладкой заднице? — Куроо ухмыляется — откровенно, пошло, нагло, безумно красиво.       Порой Акааши ненавидит Куроо за эту ухмылку.       Или любит?       Размышлять времени не остаётся, едва хлопает входная дверь, как все ощущения сужаются до настойчивых касаний четырёх рук. Верхняя одежда и обувь остаются в коридоре, джинсы и трусы Акааши теряет в гостиной, свитер застревает, оплетая кисти.       — Да пусть так будет, — Бокуто нетерпеливо подталкивает в спину, обрушивая на лежащего на кровати Куроо.       — Жарко будет, — не соглашается Куроо, но помогать не собирается, растаскивая ладонями мурашки по спине. Акааши дёргает руками, запутываясь теперь и в футболке. По ягодицам мажет холодной смазкой, Бокуто явно промахивается и смеётся скорее смущённо, чем весело.       — Подожди.       Куроо подхватывает, затаскивая выше. Возбуждённый член утыкается в промежность, Акааши ёрзает, чтобы потереться об него.       — Тц! — мокрый шлепок отдаётся в ушах звоном. Куроо разводит ягодицы, но растягивать позволяет Бокуто. Толстые пальцы входят резко и быстро, но этого мало, слишком мало, и Акааши насаживается сам, сдирая свитер ногтями.       — Иди ко мне, — зовёт Куроо шёпотом, оглаживая лопатки, и увлекает в поцелуй. Он шарит языком по дёснам и зубам, фиксируя уже за шею. Акааши вцепляется в чужие волосы, член Куроо давит на анус. Он входит медленно, раздвигая тугие стенки. Поясницу ломит. И плечи. Ягодицы горят. Бокуто проходится широкими ладонями хлёстко, зализывая шлепки языком.       — Кей-джи! — выдыхает Куроо, ускоряя темп. Акааши душит: стонами, слюнями, собственным свитером, попавшимся под руку. Член, сдавленный с двух сторон, ноет.       — Теперь я, — Бокуто напоминает о себе, прикусив шею.       Куроо останавливается, совсем, даже пальцы, гладящие до этого плечи и грудь, замирают, только сердце бухает со всего размаху прямо в Акааши.       Бокуто разводит ягодицы шире, размазывая вокруг чужого члена смазку. У Акааши бёдра сводит мелкой дрожью. Живот слипается в ожидании боли. Куроо гладит по голове, затыкая рот поцелуем.       — Котаро! — Акааши трясёт, всего сразу. Толстый склизкий палец уже не оглаживает края ануса, проталкивается внутрь, скользя по члену Куроо. Кажется, что там всё порвётся, хотя боль несильная.       — Я осторожно, — Бокуто проводит рукой между лопаток, вдоль струны позвоночника, прогибая глубже в пояснице. Целует, мажа влагой, в висок.       Акааши выдыхает, расслабляя мышцы. Палец проходит дальше, следом толкается второй. Боль, уже яркая, прошивает судорогой. Кто-то хватает за руки и шею, не давая двинуться.       Акааши утыкается мокрым горящим лицом во что-то мягкое. Ноги выкручивает от напряжения, неразборчивый шёпот с двух сторон сливается в один голос, касающийся мягким теплом только не снаружи, а как-то внутри. Пальцы выскальзывают и на миг Акааши становится неприятно пусто и отчего-то страшно. Кажется, он подаётся назад, насаживаясь на пульсирующий член Куроо, но его подтягивают обратно, вверх, раздвигают ещё шире бёдра, ягодицы. Что-то трещит там, внутри бьющегося комка жара; воздух, густой, тяжёлый, дурманящий облепляет глотку, заставляя вдыхать чаще, пока не разрезает криком.       — Всё-всё, мой хороший, — ладони, сколько их, уже не понять, гладят и гладят: мокрые волосы, зудящую шею, каждый наэлектризованный позвонок, вялые, кажущиеся чужими руки, и в какой-то момент Акааши понимает, что он полон, что Бокуто тоже в нём.       Бокуто толкается, разнося саднение глубже.       — Всё нормально, Кейджи? — лицо Куроо расплывается белесым пятном. Акааши вообще трудно сосредоточиться на чём-то кроме распирающей боли внизу.       Бокуто толкается ещё раз, попадая по простате. Разряд болезненного удовольствия прошибает потом. Собственный сиплый крик сливается с протяжным стоном Куроо, толкнувшегося следом.       Слёзы текут, забивая нос. Сзади тяжело наваливается Бокуто. Он тащит за волосы, выворачивая голову. Акааши трётся щекой о чью-то мозолистую ладонь. Парни снова двигаются, сводя с ума ритмичными медленными фрикциями, заполняющими так тесно, так плотно, так горячо, что каждый толчок отзывается мучительно-сладостной волной.       Хриплый рык над ухом окончательно сносит. Перетряхивает холодной дрожью непослушное ватное тело, потом раскатывает в выжатую насухо лепёшку, и Акааши больше не открывает глаз, даже на настойчивые шлепки по щекам.       — Пусть спит, — доносится смутно, слабо, словно из-под воды.       Накрывает мягким пледом, согревая. Акааши осторожно поворачивается набок, понимая, что под ним уже не разгорячённое потное тело Куроо, а обычная, только немного влажная, простыня. Щиплет промежность спермой, боль тюкает в раскрытой дырке, только совсем глухо, далёко, будто не своя. Губ нежно касаются шершавые пальцы, если бы у Акааши остались силы, он бы накрыл их своей ладонью, но тьма подступает совсем резко, успевая пропустить лишь пару тревожных мыслей.       Акааши должен завтра уехать.       Акааши должен сказать об этом утром.       Акааши должен…       — Всё хорошо, Кейджи, всё будет хорошо, мы же вместе.       Утро выходит не очень, если бы Акааши знал, проспал до полудня.       — Что бы ты делал, если это Рождество было последним? — выпаливает Бокуто, едва выйдя из душа мокрым и голым, и наваливается сзади, вытираясь о его, Акааши, плечо.       — С чего бы ему быть последним? — капли воды стукаются об страницы, мгновенно расплываясь неровными пятнами.       Акааши закрывает книгу, откладывая её в сторону.       Мышцы спины и ног болезненно гудят, не давая расслабиться.       — Ну, не знаю! — Бокуто зарывается лицом в волосы, сжимая в объятиях сильнее. — Вдруг завтра все станут зомби, и у нас останется только один вечер, пока мы ещё люди.       — И этот вечер непременно рождественский? — кажется, Акааши понимает, к чему он клонит. Бокуто кивает, оглядываясь на скрывающегося за журналом Куроо.       — Я бы предпочёл выспаться, — Акааши поднимается, игнорируя недовольное пыхтение сзади. — Один.       И уходит собирать чемодан.       Бокуто заглядывает через несколько минут, уже одетый и с высушенными волосами.       — Ты уезжаешь? — спрашивает как-то разочарованно. Акааши ждёт, когда появится Куроо. Тот замирает в дверном проёме, явно не собираясь вмешиваться до последнего. Где у Куроо граница этого самого, последнего, Акааши всё ещё не нащупал.       — Да. Фотосет в Лондоне для одного журнала. Ничего неприличного, Бокуто-сан.       — И когда вернёшься?       — Двадцать шестого.       — Но, Акааши, а как же Рождество! У нас же планы!       — Думаю, вы прекрасно развлечётесь и без меня.       — Без тебя? Акааши, подожди! — Бокуто удерживает за руку, стискивая пальцы слишком сильно. Синяки останутся. — Это же Рождество! Понимаешь, Рождество! Все должны быть вместе! Ты не можешь уехать.       — Могу, Бокуто-сан. Мне жаль, что вас это расстраивает, но работа для меня важна.       — Важнее нас?       Акааши глотает ответ вместе с воздухом и отворачивается: от Бокуто, потерявшего вдруг и пыл, и аргументы, и, похоже, голос; от Куроо, щёлкающего впустую зажигалкой; от себя самого, невыносимо жалкого и гадкого.       Осколки разбитых шаров так и лежат на подоконнике, ненавязчиво напоминая, что бьются не только вещи.       — Их уже не склеить, — Акааши аналогий не проводит, просто ему нравится порядок, особенно в их доме.       — Пусть будут, — Бокуто заслоняет грудью груду мусора, а ведь это мусор, просто мусор, как он не видит?!       Акааши опускает руки и просит не провожать.       Рейс на Лондон задерживают на три безнадёжно тоскливых часа.       В Лондоне Рождество не в гирляндах и ёлках. В Лондоне Рождество в воздухе.       Акааши трудно дышать. Тяжёлый хвойный запах парит между строгими рядами домов, устилает мостовые, заслоняет Биг Бен и Лондонский глаз, похожий теперь на скопление ярких звёзд, следующих строго назначенной траектории сквозь густое вечернее небо.       Прокатиться в одной из панорамных кабинок остаётся мечтой, не такой масштабной как у Бокуто, но всё же заветной.       Акааши не может заставить себя перешагнуть блестящий, тоже какой-то космический, порог, и горя от смущения пробирается через толпу радостных людей обратно.       Билет липнет к влажной ладони, укоризненный голос контролёра так и звучит в голове, не складываясь в смысл, хотя каждое слово отчётливо и по-британски идеально.       Просто Акааши устал оглядываться на чужой смех, непохожий, но отчего-то царапающий.       Акааши тут, среди великолепия, один.       Кажется, что он вообще на всей планете один.       Как в тех ужастиках про зомби.       А узкую улочку заметает пушистый снег, очерчивая тёмные проёмы погашенных витрин.       У всех Рождество.       До вечеринки в лучшем, по утверждению Сато-сана, лондонском модельном агентстве ещё пять часов.       В Токио по прогнозу сухо и ясно.       А здесь — снег.       Акааши запрокидывает голову, жмурясь от колких снежинок. Сводит живот пустотой.       Тусклый свет неуверенно тянется из занесённого почти по самую раму окошка. За пыльным стеклом россыпь безделушек, тоже пыльных, старых, неухоженных, не расставленных даже, а именно сваленных в неопрятную кучу. Взгляд цепляется за взъерошенную игрушку, серебристую то ли по-настоящему, то ли от въевшейся пыли.       Она выглядит нелепо, странно и очень грустно. Как Бокуто, когда провожал два дня назад.       Акааши осматривается, на улице ни души. Ёлочный венок на входной двери запорошен, да и весь магазинчик кажется заброшенным. Вряд ли он открыт, думает Акааши, дотрагиваясь до резной колотушки. Ручка оказывается тёплой, приятно тяжёлой, будто дерево всё ещё живое, и стукает об дверь сама собой.       Тень, взметнувшаяся в коридоре, оборачивается сгорбленным старичком так быстро, что Акааши не успевает ни удивиться, ни испугаться. В следующей комнате весело потрескивает камин, заливая стеллажи и пол уютным жёлтым светом.       — What is this? (1)       Несуразная игрушка-брелок при таком освещении выглядит совсем древней. Акааши неловко берёт её кончиками пальцев. Так и кажется, сейчас рассыпется.       — Owl! (2) — старик горбится ещё сильнее и вдруг подскакивает, взмахивая руками как крыльями. Маленькие глаза вспыхивают озорными огоньками.       Бокуто тоже сделал бы так, если бы думал, что его английский не понимают.       Но Акааши понимает: и этого эксцентричного старика, явно потомственного джентльмена какой-нибудь известной фамилии, и Бокуто, обычно коверкающего иностранные слова на свой манер.       Он оглядывается — вещи, беспорядочно наставленные и раскиданные, сливаются в сплошную непримечательную массу. Только возле старинной кассы, Акааши вообще-то высматривает платёжный терминал, что-то блестит: ярко, лихорадочно, немного насмешливо.       Куроо так улыбается.       — Great choice, shipmate, (3) — старик ловко заворачивает непонятную штуковину в папиросную бумагу, быстро обернув интерес Акааши в свою пользу.       — Excuse me, sir… (4) — Акааши не уверен, что эти безделушки стоят коряво выведенных на бумажной салфетке сумм. Он вообще не уверен, что подобный мусор можно считать за подарки.       — I said what a pretty smile, (5) — старик перебивает, лукаво щурясь, и достаёт из-под прилавка сверкающий новизной терминал для оплаты.       Снег на улице падает и падает, расчерчивая старый город в новый, чистый, лист.       Склонность к спонтанным поступкам - прерогатива всё того же Бокуто. Видимо, это всё-таки заразно, иначе Акааши никак не объяснить себя самого, стоящего возле номера менеджера с полностью собранным чемоданом.       — Что-то случилось, Акааши-кун? — Сато-сан поднимает голову от разложенных на столе бумаг.       — Нет.       У Акааши просто нет другого выхода.       Разве что — окно.       Он медленно опускается на колени и складывается в церемонном поклоне — до самого пола.       — Пожалуйста, Сато-сан, позвольте мне улететь раньше!       — Ака-а-а-аши! — менеджер стонет сквозь зубы, обваливаясь обратно в кресло.       Вскакивает, раздражённо пыхтя, и делает пару кругов вокруг, прежде чем ответить.       — А мне по-твоему что теперь делать? Ты же меня подводишь! Я вложил в тебя всё: деньги, время, душу!       Сато-сан кричит ещё долго, потрясая договорами и счетами. Каждое слово ударяет пощёчиной, отзываясь противной липкой дрожью, растекающейся по всему телу. Акааши вжимается лбом в мягкий ворс ковра, беззвучно проговаривая бесчисленные извинения, впервые по-настоящему ненавидя проклятое Рождество: слишком важное для всех этих людей, слишком нужное для тех, кто остался на другом конце океана, слишком никчёмное для него самого.       — У тебя не будет другого такого шанса, — устало заканчивает Сато-сан и садится на пол совсем рядом.       — Я знаю. Извините.       — Любовь проходит, Акааши-кун. Просто однажды уходит и оставляет лишь пустоту.       Они молчат много-много минут, их отсчитывает гулкий пульс, заполнивший, кажется, всё окружающее пространство.       — В Пекине будешь сидеть три часа, — наконец сдаётся Сато-сан, не пытаясь скрыть раздражения ни в голосе, ни в жестах.       Акааши согласен на Пекин, Доху, амстердамский Схипхол и Сеул, лишь бы добраться вовремя, до того, как зомби окружат их дом в Кото, оглашая последнее Рождество чавканьем и предсмертными криками.       Самолёт приземляется в Ханэда по расписанию — в восемь вечера, но благодаря плотным пробкам Акааши открывает входную дверь только через три часа.       В квартире темно и пусто. Ёлка, сгорбленная в углу, кажется уродливой, неряшливой, даже жуткой. Акааши поспешно включает гирлянду. Просто, чтобы разогнать зловещие тени по углам, но и оттуда они недобро топорщатся брошенными вещами, будто их хозяева в спешке сбежали.       У них тут правда зомби-апокалипсис случился, что ли?       Колючий комок забивает глотку.       Нет, Акааши, конечно, не ждал, что они будут сидеть тут в ожидании его, но всё же…       Он натужно откашливается, но горло скребёт сильнее. Стакан под руку так и не попадается, приходится открыть холодильник и отпить воды прямо из бутылки. Холодная жидкость ухает вниз, сводя пустой желудок спазмом.       Холодильник тоже пустой.       Всё в этом, внезапно чужом, доме пустое.       Даже Акааши. Он, пожалуй, пуст настолько, что больше не мёрзнет.       В оконном стекле та же кухня, подсвеченная мертвенно-синим, и Акааши в ней так же призрачен, как и в этой. Акааши стирает себя, включив общий свет. Если бы можно было так же легко стереть сказанное тут же несколько дней назад!       Взгляд тащит вниз, на подоконнике что-то блестит, отбрасывая собственные блики.       Шар.       То ли из папье-маше, то ли пенопласта, обклеенный осколками ёлочных игрушек. И вот в них, мусорных ошмётках, отражаются разноцветные огоньки гирлянды, складываясь в мельтешении теней в волшебные узоры.       Диско-шар.       Бокуто, наверное, очень старался, прикрепить все эти мелкие кусочки да так аккуратно действительно нелегко.       Акааши щёлкает выключателем и набирает Ойкаву.       Они ведь у Ойкавы, где же ещё, как не на крутой вечеринке!       — Бокуто с Куроо? — Ойкава явно пританцовывает и одновременно жуёт. — Что-то не попадались на глаза, но, знаешь, Акааши, здесь столько народу, что они могли затеряться в толпе…       Не могли. Они оба это знают.       Ойкава неловко кашляет, совсем как Акааши недавно, и продолжает чуть более виновато:       — Подожди, я спрошу у Ива-чана.       Акааши слышит, как он зовёт Иваизуми, потом что-то грохочет, будто кто-то упал, и вдруг:       — Акааши. Привет.       — Добрый вечер, Иваизуми-сан.       — Я видел их на Отэмати около семи. Они собирались взять пиццы и устроить киномарафон Гарри Поттера.       — Ясно, — Акааши ничего не ясно. — Спасибо, Иваизуми-сан.       — Тебе нужна помощь, Акааши?       — Нет, — звучит, наверное, неубедительно. Акааши поспешно добавляет: — Правда, нет. Спасибо.       — Если что — звони.       Последние слова долго шумят в мутной голове. Акааши прокручивает их много-много раз, пока набирает поочередно номера Куроо и Бокуто.       В ответ — гудки: длинные, пронзительные, они чем-то напоминают крики чаек.       Акааши идёт на их зов.       На станция Отэмати полно влюблённых парочек и пьяных, выглядящих, впрочем, практически одинаково.       В тёмных провалах глаз проходящих мимо людей отсветы фейерверков.       В Токио тоже Рождество, только без снега.       Акааши пропускает пять поездов к Ойкаве и шесть обратно, домой. Гудки отзываются пульсом в животе, сведённом в болезненный жгут. Он ёжится, кутаясь в пальто. Чужие взгляды исподтишка напрягают, но Акааши не знает куда пойти, где искать, у кого ещё спросить.       Он старается думать о хорошем, что эти двое просто встретили кого-нибудь знакомого, хотя Акааши уже всех, кого знал, обзвонил, или кому-нибудь помогают. Ну, мало ли, девушка ногу подвернула, ребёнок с велосипеда упал, или кто-то, не очень трезвый, врезался в фонарный столб, а эти двое проходили мимо и не прошли. Они ведь такие — герои: безрассудные и безотказные.       Акааши спотыкается, буквально, едва успевая выровнять равновесие.       Телефон разрывается в беззвучном режиме. Номер на экране Акааши незнаком.       — Акааши-сан?       Акааши кивает, забыв, что собеседник его не видит, но с той стороны бодро отчеканивают полицейское звание, фамилию и имя, и предельно вежливо интересуются знакомы ли ему некие Котаро Бокуто и Тецуро Куроо.       Акааши снова кивает и, на всякий случай, кланяется. Раз десять, а то и все двадцать, мысленно благодаря всех известных богов.       По крайней мере, они не в морге, беззвучно повторяет несколько раз, чтобы окончательно поверить, и оседает на пол.       Сердце колотится в глотке, не давая вздохнуть.       Акааши прикурил бы, но он не курит.       Полицейский участок находится быстро, как оказалось, в каких-то трёхстах метрах от станции метро. Его проводят без особых проволочек, но, если бы не слова полицейского, Акааши не поверил своим глазам.       В камере не люди — тени: выцветшие, сломанные, неживые.       Они сидят, сгорбившись, так далеко, как позволяет длина наручников, оказываясь рядом, практически впритык, но развернувшись в разные стороны.       Поссорились, догадывается Акааши. Взгляд тащит на разодранные руки, синяки на лице: у Бокуто вытянутый вдоль скулы, как перо, у Куроо над правым глазом, опасно набухший багрянцем.       Завтра глаз заплывёт совсем. Даже — сегодня.       Губы у обоих белесые, лопнувшие, сукровица сочится, растаскивая грязь по подбородкам и шеям.       Больно, наверное.       И холодно. Им холодно, жутко холодно, совсем не так, как самому Акааши, и дело даже не в этой камере, или порванных куртках, или мокрых ботинках.       Нет, холодно не от низких температур.       Холодно от молчания.       А они молчат.       Да когда эти двое вообще молчат?       Разве что в зомби-апокалипсис?       Акааши резко вдыхает. Потом выдыхает, прикрывая на миг глаза. Острая жажда убийства раздирает вены. Он ещё определяется с кого именно начать: бойфрендов или полицейских, как парни синхронно, словно сговорились заранее, поднимают головы.       Обида, злость, капля тревоги. Ни единого проблеска раскаяния.       — Что вы натворили? — собственный голос безразлично-блёклый, да и вид, похоже, такой же.       — Они… — начинает молоденький, не старше его самого, офицер, но послушно отступает на резкий жест рукой.       — Пусть сами скажут.       Акааши должен услышать их — обоих.       — Акааши! — обречённо сглатывает Куроо. — Неужели они тебя из Лондона выдернули?       — Кейджи! — радостно подхватывает Бокуто, вскакивая. Цепь неприятно лязгает и тащит за собой Куроо, не ожидавшего такой прыти от друга, а потому упавшим на колени. — Ты выкупишь нас?       — Сначала ответьте, за что вы сюда попали.       Взгляд Бокуто мечется от маленького окна до двери, мимо Акааши, пока поднявшийся Куроо не хлопает его по плечу. Тогда зрачки, тоненькие, острые, как иголки, останавливаются где-то в районе рта Акааши, а Бокуто сипло выдавливает:       — Мы украшали ёлку.       Так могла бы начаться одна из весёлых рождественских историй Диснея, если бы не главные герои, не тянущие на героев, по крайней мере, положительных.       — Только она была на балконе, — Бокуто тут же подтверждает догадки. Потом озирается вокруг и наклоняется к самой решётке, беззвучно шевеля губами.       Акааши приходится пододвинуться ближе.       — Чужом, — доверительно сообщает Бокуто, протискивая свободную руку между прутьев, и Акааши даже не сразу понимает, куда девается эта самая рука, пока не прижимает совсем впритык. Куроо в это время бесстыдно оглаживает щеку грязными пальцами.       Акааши думает, позвать ли полицейского, совсем недолго. Бокуто снова дёргает на себя за талию, припечатывая в гудящую решётку. Куроо, как опытный сообщник, затыкает рот — ртом. Привкус соли мешается с металлическим, раздирая губы.       — Как хоть вы туда забрались? — всё, что Акааши спрашивает, отпрянув на безопасное расстояние.       — Да там невысоко, — пожимает плечами Бокуто, — всего второй этаж.       — Бокуто меня подсадил, — усмехается привычно нагло Куроо, утирая губы. Акааши невольно утирает свои — саднящие и солёные.       — И? — вопросительно поднимает бровь, старательно сохраняя серьёзный вид.       — Да не знаю, что там могло не понравиться! Мы даже подарки под ёлку положили: пиццу с ананасами и собрание фильмов про Гарри Поттера!       — Наверное, хозяин балкона не любит ананасы.       — Или Гарри Поттера!       Акааши отворачивается, их напускные улыбки трещат по швам.       Это он во всём виноват!       Что ему стоило остаться или сразу сообщить, что поменял билеты?!       Что ему стоило просто сознаться в желании провести этот — как и любой другой — день втроём?       А теперь — Бокуто лишится своей мечты.       — Если бы я был с вами, этого бы не случилось, — Акааши устало приваливается к решётке плечом, прикрыв веки. Ему нужно подумать, как всё исправить.       Бокуто же починил разбитое.       Две руки, такие разные, но одинаково нужные, тянутся между решёток, разворачивая спиной. Лопатки обжигает металлом даже сквозь пальто. Акааши вжимается сильнее, будто можно просочиться сквозь ненавистную преграду. В шею дышат — настырно, чуточку обиженно, тепло.       — Думаешь, мы бы не полезли наряжать ёлку? — Бокуто лезет ртом в ухо, Куроо — рукой под пальто.       Акааши бьёт дрожью.       — Вас бы не поймали.       Тихий смех царапает обслюнявленную кожу изморозью.       Но Акааши не шутит.       — Могу я переговорить с начальником и пострадавшим? — он отталкивается, разрывая обнимающие руки, и идёт к вскочившему со стула полицейскому.       Улыбается.       В это Рождество ему снова придётся улыбаться — много, неискренно, вынужденно.       Он заслужил.       Парни мнутся за дверью как пресловутые зомби, двигаясь тяжело и всё ещё обречённо. Бокуто растирает озябшие пальцы, Куроо жуёт незажжённую сигарету. Акааши едва сдерживает желание схватить этих двоих за руки и убежать в какую-нибудь далёкую галактику, где они будут ненормальными просто по определению. Вместо этого натягивает недовольную мину:       — Хозяин ёлки не будет предъявлять обвинений.       — Как ты договорился?       — Сослался на Рождество, — Акааши старается не улыбаться. Губы болят.       Глаза Бокуто ширятся недоверием, Куроо заходится в кашле, поперхнувшись дымом.       — И оплатил урон, — приходится признаться, восхищенные взгляды смущают, как и издевательские попытки поцеловать руку.       Акааши поворачивает наугад, прибавляя шаг, пока впереди не проступают чёрные остовы голых деревьев. Парк выглядит заброшенным, даже каким-то неземным. Свет праздничной иллюминации сюда не достаёт, а одного-единственного фонаря возле ворот недостаточно, чтобы рассеять густые тени, вырисовывающие инопланетный пейзаж.       — Прогуляемся? — одна из теней оборачивается Куроо. Рассечённая губа блестит свежей кровью. Пальцы тянутся стереть, попадая в плен рта. Куроо обсасывает холодные, наверняка грязные, фаланги, удерживая для верности за запястье.       Щёки горят.       Акааши, похоже, заболел от всех этих перелётов и ночных метаний.       Он опускает голову, неминуемо натыкаясь на Бокуто. Тот сидит на корточках, жадно вглядываясь, будто не видел лет сто и не увидит ещё столько же.       — Ты такой красивый, Кейджи.       Гудит голова и ломит мышцы. Акааши точно простудился и только поэтому позволяет утащить себя по едва виднеющейся дорожке вглубь притихшего парка.       — Смотри, за теми кустами полчища голодных зомби! — Бокуто понижает голос, всматриваясь в сторону неясных силуэтов.       Странно, но у Акааши такие же ощущения.       — Ага, — отзывается Куроо, сигарета в углу рта осыпается искрами. — Сейчас выпрыгнут и попрут на нас, заливая всё зелёной слюной.       — Почему зелёной? — не понимает Бокуто.       — Чтобы противнее было.       — Фу, — морщится Бокуто. — Есть охота. Акааши, у тебя нет чего-нибудь, похожего на еду?       — Вот, — Акааши достаёт из кармана помятый брелок и протягивает Бокуто. — Она не очень новая…       — Это же сова! — тот восторженно выдыхает, сверкая глазищами не хуже самой настоящей совы.       — Просто она очень грустно сидела за витриной, — Акааши прячется в шарфе, ощупывая пальцами другой карман, но там пусто. — И я вспомнил о тебе.       — Спасибо, Кейджи! Спасибо-спасибо-спасибо! — звонкие поцелуи накрывают горящее лицо. Бокуто стискивает в медвежьих объятиях, кружа в нелепом танце, явно придуманном только что.       Акааши не отбивается.       Так хорошо, очень тепло и уютно.       Так — Акааши дома.       Голова кружится всё быстрее, хотя, скорее, это мир вертится, как кусочки мозаики в калейдоскопе, разбиваясь и складываясь вновь в совсем другую картинку. Красная точка сигареты, как лазерная метка, разрезает слепящее марево праздничных огней. Там — Куроо. Акааши напрягает мышцы, пытаясь остановиться.       Лицо Куроо белеет застывшей маской совсем рядом, но не достанешь и рукой. Он курит, вскинув голову к едва видимой луне, словно не имеет к ним с Бокуто никакого отношения.       Пальцы рвут подкладку кармана.       Где же оно? — воспоминание о Куроо?       — Ой, Акааши, — Бокуто останавливается резко, едва не опрокидывая в стоптанную грязь, — а подарки для тебя остались дома.       — Надеюсь, вы не скупили весь книжный, — Акааши делает неловкий шаг в сторону Куроо. Мир всё ещё похож на карусель.       — Только половину порно магазина, — Куроо ухмыляется как ни в чём не бывало, будто бы не обижается, словно ничего от Акааши и не ждёт.       Акааши знает: Куроо любит его.       Ладонь царапает холодный металл, Акааши практически насильно втискивает в сжатый кулак злополучную пуговицу.       Так себе подарок, читается в судорожном изгибе чужих губ.       — Не спрашивай почему пуговица, — Акааши готов провалиться от его взгляда. — Я не знаю.       Он, правда, не знает: любит ли тоже, любит ли вообще кого-нибудь, но без этих двоих внутри неуютно пусто.       — Вау! Походу она старше тебя! И там кошка! — Бокуто тыкает пальцем в раскрытую ладонь друга, не скрывая восхищения.       Бокуто, вообще, ничего никогда не скрывает.       Иногда — это больно.       — Лев.** Это лев, символ защиты, могущества и силы, — если конечно старик-торговец не обманул, впаривая свои дурацкие безделушки подороже.       Акааши нагибается, будто завязать шнурки, на самом деле, боясь увидеть разочарование на лице Куроо.       — Дай поносить! — Бокуто кажется серьёзным в своей просьбе.       — Ещё чего! — судя по звукам Куроо так же серьёзно отбивается. — Носи сову!       Шум возни становится ближе и громче. Акааши поднимает голову в тот самый момент, когда два совсем не лёгких тела сносят с ног.       Звёзды на небе проступают размытыми контурами.       У Акааши свои и на расстоянии вытянутой руки.       — Так, что бы ты, Акааши, делал, если это Рождество было последним? — теперь они сидят на одной скамейке, близко-близко, но не притрагиваясь друг к другу, будто всем неловко.       — Целовался.       — А, может, не будем ждать нападения зомби? — Бокуто прячет сову-брелок в недра кармана, застёгивая для верности молнию.       Куроо коротко хмыкает, туша сигарету в урне.       Они одновременно касаются щёк, углов губ, потом чмокают в лоб, нос, подбородок, сталкиваясь между собой, пока Акааши не закрывается ладонями.       Распирает смехом.       — Оя-оя, Куроо, он смеётся. Заболел, наверно.       — Конечно, заболел. Потрогай, какие уши холодные.       — Ой, правда. Надо греть! — Бокуто дует на ухо совершенно серьёзно. Акааши сгибает от хохота.       — Греть так греть! — ржёт во второе ухо Куроо и ловко отводит руки Акааши, открывая раскрасневшееся лицо.       Куроо целует легко и небрежно, как какого-нибудь заблудшего котёнка, но Акааши не успевает возмутиться, как Бокуто разворачивает к себе за подбородок. Его поцелуй нетерпеливый, глубокий, стаскивающий в приятную дрожь. Куроо припадает к шее, потом лезет выше, сменяя Бокуто неуловимо быстро. Акааши раскрывает рот шире, хватая влажные губы, совсем уже непонятно чьи. Слюна тянется между ними, разъедая кромку. Холодный воздух мажет секунду или две, сменяясь теплом другого рта. Смёрзшаяся пустота внутри Акааши дрожит, дребезжит, рассыпается и складывается вновь в ещё нечёткое, но очень тёплое чувство, похожее на то, когда смотришь на солнечные зайчики-блики диско-шара.       Так Акааши и запомнит это, последнее, Рождество, как бесконечно долгий, звонкий, пьянящий поцелуй втроём в заброшенном парке на краю неизведанной галактики, предположительно в окружении зомби.       Лучше и быть не могло.