hit on weak points.

Стук капель из крана оглушительно разносится на всю квартиру. Громко. Раздражает. Мешает думать. Но Гарри сейчас не хочется вставать и закручивать кран. Ему сейчас вообще ничего не хочется. Секундная стрелка на настенных часах тоже кажется очень громкой в тишине, которая давит на уши. Через плохо задёрнутые шторы проникают лучи солнца, освещая маленький уголок комнаты и Гарри ощущает приятную слабость, растекающуюся по телу словно расплавленный воск, медленно, создавая при этом некий дискомфорт и расслабляя мышцы. Сейчас плевать. Плевать на всё. На кран, на стрелку, на тени и лучи солнца. Абсолютно плевать на небольшие лужицы крови под ним. Гарри лишь продолжает расфокусированным взглядом наблюдать за мелкими струйками крови, что медленно стекают по его рукам на пол. Его глаза гуляют из стороны в сторону смотря то на кровавое лезвие, то на царапины на руках. Когда он превратился в это? Когда он искреннюю улыбку сменил на оскал? Когда даже этот оскал перестал появляться на его лице? А ответ довольно элементарен: когда ему разбили сердце. И никакие: «время лечит, ты забудешь», не смогли вернуть Гарри его прежнее ментальное состояние. Он просто сломался. Бесповоротно влюбиться — это не просто запутаться в собственных ногах, встать и отряхнуть полы пальто. Бесповоротно влюбиться — это собственными руками напихать камни в свои карманы, и сделать шаг в воду. Это головные боли, бесполезные истерики, разодранные костяшки пальцев, напряжение в солнечном сплетении, пустой желудок, стадии отречения от близких знакомых и родителей, потому что тебе кроме него никто не нужен. Бесповоротная влюбленность словно медленное самоубийство, последняя стадия раковой опухоли в гребанном сердце, которое вместо крови качает по сосудам серную кислоту. Бывает ты выкарабкиваешься, преодолеваешь опухоль и выплевываешь серную кислоту, но это не значит что твоё ментальное здоровье приходит в норму и ты как прежде смеешься и радуешься жизни. Внешне ты вполне в порядке и можешь даже улыбнуться, но внутри ты задыхаешься от разрывающего крика помощи. Но вот черт, тебя никто не слышит. Какая ирония. Когда Гарри говорят: «Чувак, ты быстро встал на ноги», ему хочется рассмеяться в голос и сказать «Друг, это всего лишь оболочка». Но да, внешне он и правда быстро оправился. Пусть стирал подушку своими слезами по ночам и прятал исцарапанные запястья под длинными рукавами, но он пришел в норму. До одного дня все было в норме. До чертового дня, пока он вновь не встретился с оглушающе глубокими и яркими голубыми глазами. — О, Гарри, ты как раз вовремя, — улыбнулся его друг. — Знакомься — это Луи, мой давний друг, он в городе по работе. Вся земля ушла из-под ног и стены что с годами так упорно и с таким трудом строились — разом рухнули. — Здравствуй, Луи, и пока, — Гарри старался не вглядываться в лицо парня и спокойно обратился к другу. — Я забежал отдать тебе флешку с конспектами по темам, которые ты пропустил. До встречи. И покинул кафе. — Что это за Гарри? — как бы невзначай спрашивает Луи не сводя взгляда с двери, в которую недавно вышел парень. — Друг мой. Ты только не обращай внимание на его хмурость, он хороший, просто с неудачным прошлым. — Ты знаешь что-нибудь про это? — Нет, Гарри всегда сливается с темы, а я не тупой, понимаю с первого раза. Поэтому стараюсь не затрагивать его прошлую жизнь. — Он давно сюда переехал? — к парням подошла официантка с заказом. — Откуда ты знаешь, что он не местный? — Не похож он на него. — Не знаю, как давно, но учимся мы вместе совсем не долго. — Интересно. — Луи медленно мешает чай ложкой и мысленно оправляется в прошлое. Колючий морозный воздух застревает в груди, смешивается с черствым сигаретным дымом. Ледяной ветер кусается, поэтому Гарри пытается спрятать подбородок в высоком воротнике куртки. Он смотрит на проходящих мимо людей и замечает знакомое лицо: спешащее, ворчащее, хмурящее брови и нетерпеливо поглядывающее на наручные часы, и ловит себя на мысли, что когда-то Луи был другим. Никогда не был одержим своей работой, никогда не приходил на автобусную остановку заранее, чтобы не опоздать. У него никогда не было гребаных наручных часов. Дома сквозняк путешествует в трещинах деревянной оконной рамы. Темнеет рано, а светлеет поздно, поэтому Гарри путается во времени суток. Очень тревожно, очень холодно, очень одиноко. Одиноко. Неоткуда черпать энергию и настроение, потому что никого нет рядом. Поэтому Гарри выходит на балкон и до краев заполняет себя ледяным воздухом. Почти его дыхание. Из разомкнутых губ вырывается глухой кашель. Щелчок. Еще. И глубокий вдох никотина. Прекрасную, умиротворяющую идиллию прерывает телефонный звонок. Гарри тушит сигарету об полную бычков пепельницу и шагает к смартфону, где видит не определившийся номер. — Да? Кто это? — парень не любит звонки с неизвестных номеров. — Хазз? — вот черт, только не это. Гарри сбрасывает звонок и выключает телефон. Нет, этого не достаточно! Открывает крышку телефона, вытаскивает аккумулятор, а затем симку. Все еще мало! Открывает форточку и выбрасывает все то, что достал из телефона, а затем и сам гаджет. Теперь должно сработать. Гарри разрывает то самое ужасное чувство, ощущение себя тем самым пугалом, вокруг которого все вскоре закружатся на сцене. Только оно искало безудержно, а Гарри закрывался, уходил и блокировал любые упоминания. Итог у нас один: встретившись с мишенью наших мыслей, мы встречаемся с ними в жизни. Холодильник пуст, а желудок не прекращает кричать об неосознанном недельном голодание. Натягивая на себя одежду, Гарри не может перестать бояться того, что может произойти. Но стараясь выкинуть эти мысли, как и свои чувства когда-то он выходит на улицу не забыв прихватить помятую пачку сигарет. Возвращаясь домой уже с мыслями о том, что же он приготовит из того скудного набора продуктов что несет в пакете, Гарри дает себе наставление найти нормальную подработку. Неприятные холодные дождевые капли медленно скатываются с волос по шее за воротник, вызывая дискомфорт. Голова наклоняется чуть вниз, и рука смахивает воду с уже успевшей завиться чёлки. Двери лифта расходятся в разные стороны, и Гарри выходит, как обычно, отсчитывает две соседские квартиры, не поднимая головы, пока доходит до своей. Он уже поднимает глаза, чтобы увидеть знакомый номер квартиры — 77, но… — Луи? Что ты здесь делаешь? Рука, до этого смахивающая дождевые капли, остановилась над головой и резко упала. Удивление и боль, сквозящие в голосе, ясно слышатся Томлинсону. Он сидит к двери Гарри, одна нога поджата под себя, а другая вытянута вперед и закрывает половину прохода длинного коридора. — Не думал, что ты переехал, — не отвечает на заданный вопрос парень и приподнимается с пола, разминая ноги и спину после многочасового ожидания в одной позе. — Я долго искал тебя. Голос тихий, немного сонный. Наверное, даже подремать успел. Гарри, натягивая безразличие на лицо, проходит мимо нежданного гостя к двери и ищет в кармане ключи. — Ты думал, — говорит он, не отвлекаясь от поисков. — Что я и дальше буду жить в городе, где… — все напоминает о тебе. — Нет нормальной перспективы на будущее? — Ты стал выпрямлять челку? Кудри тебе идут больше, хотя и так здорово, — снова игнорируя, продолжает он и, оперевшись о стену, смотрит, как Гарри пытается открыть дверь. Он скользит взглядом по совсем неизменившемуся профилю. Только щёки немного впалыми стали. — Луи, — произносит устало, опуская руку с ключом вниз, задевая дорогое дерево, — Что ты здесь делаешь? — Жду тебя. — Зачем? — засунул ключ в карман пальто и поворачивается к парню, стоящему за спиной. Неосознанно он стал рассматривать его. Черты лица Луи изменились, он уже не тот угловатый, тощий студент. Перед ним стоял мужчина, с чьего лица стёрлось юношество, плечи стали шире, и, кажется, даже добавилось пару сантиметров к росту. — Узнать, как ты. — Зачем? — Что? — Зачем тебе знать, как я? — даже не пытается смотреть ему в глаза, избегает любого контакта и при разговоре расфокусировано гипнотизирует номерок на дверях соседней квартиры. — Если бы не та встреча в кафе, — продолжает он, понижая голос, теряя вместе с громкостью и показное равнодушие. — Мы бы всю жизнь ходили по улицам одного города и не встретились до самой смерти. Жили бы спокойно, — голос надрывается. — Как раньше. Он сжимает кулаки и, делая резкий вдох, поднимает глаза на парня: — Зачем ты пришёл, Луи? — Я … — начал старший, сразу же затихая, не осмеливаясь продолжать. — Что ты? Он снова смотрел на него, цепляясь за изменившиеся черты, сравнивая нового Луи с тем, старым, каждую деталь тела которого он знал наизусть подушечками пальцев и губ. Бывший парень, с которым они были вместе три года. Они начали встречаться на следующий день после драки в одном из баров, где пытались защитить какую-то девушку от пьяницы. С Луи Гарри пережил самые тяжёлые времена после ссоры с родителями — они до сих пор не разговаривают, потому что отец наотрез отказался от сына-гея, а мать просто не может перечить мужу. Они были вместе, когда мама Луи, самый дорогой и понимающий человек в его жизни, погибла в автокатастрофе из-за пьяного подростка, чей папаша смог замять дело деньгами. Они стали ещё ближе, когда вкалывали на двух подработках каждый, оставшись без чьей-либо поддержки и пытаясь оплатить небольшую квартиру на окраине Донкастера. Она казалась раем для них, даже без горячей воды и нормального отопления. Это было место, где они были счастливы, где они были друг для друга всем; место, где началась их жизнь, и место, где она закончилась, когда они решили расстаться. Вот только у Гарри до сих пор остались чувства. Настолько сильные, что сердце снова забилось как бешеное при виде Луи. Глупый орган, своим ритмом выбивающий чечётку, не хотел успокаиваться, как и в те времена, когда после пустяковой ссоры с губ слетало очередное признание в любви. Воспоминания пролетали перед глазами, каждая деталь всплывала в голове, заставляя сердце ещё больше разрываться в тисках — клетке, которую они сами год назад плотно закрыли, решив, что дальше идти некуда. — Что … ты? — снова спросил Гарри, когда лицо Луи приблизилось к его, а дыхание обожгло прохладную кожу щеки. — Я … — выдыхая горячий воздух, отдающий ментоловой жвачкой в чужие губы, — Я так скучаю по тебе. Наивная беззаботность в девятнадцать с хвостиком лет, глубокие, просто непозволительно милые ямочки на щеках, искренние слезы посреди ночи из-за страшного сна, звонкий смех и жвачка со вкусом bubble gum в заднем кармане джинс. Вот что у тебя было. — Извини, но я не хочу слушать заезженную пластинку, — Гарри отвернулся и зашел в квартиру, попытался закрыть дверь, но старший не дал этого сделать. — Хазз … Не могу без тебя. Не могу! — Луи кричит на весь подъезд, оглушая Гарри. — Ты понимаешь, Хазз? Я не могу без тебя! Гарри кажется, будто что-то внутри оборвалось — то, что сдерживало его эти две недели после той встречи в кафе. Тогда он целый день ходил, как варенный, а Луи провалил презентацию нового продукта. Гарри поднимает голову и пропускает тяжелый вздох, когда видит застывшие слезы в голубых глазах. Впервые, на памяти Гарри, Луи плачет. — Меня разрывает без тебя, Хазз, с каждым днём часть меня просто где-то теряется. Я уже человеком себя не чувствую, — продолжает кричать Луи. — Мне тебя не хватает… Чертовски не хватает. Прошу, Гарри, вернись ко мне. Умоляю тебя, вернись… А Гарри лишь смотрит глазами, наполненными слезами, в стену и, кажется, не дышит. — Гарри, нам нужно расстаться, — говорит Луи, собирая вещи по квартире и складывая их в дорожную сумку. — Что? — сердце будто перестаёт стучать на пару секунд, а потом возобновляет темп, стуча в три-четыре раза быстрее. — Луи… Что ты делаешь? — вырывает у него из рук рубашку. — Почему? Что происходит? — Гарри… — садится на кресло, тяжело вздыхая. — Нам уже некуда двигаться, это наш конец, финиш, точка. Мы постоянно задерживаемся на работе до поздней ночи, чтобы удержаться на месте, но отдаляемся друг от друга здесь, в нашей квартире. Я иногда не знаю даже приходил ли ты домой, потому что с раннего утра снова убегаешь в пекарню. Я не помню, когда в последний раз обнимал тебя. Когда слышал «доброе утро» или «спокойной ночи». Я устал. Поэтому и решил, что пока не стало хуже, нужно расстаться сейчас. — Но это всё временно, пока мы не устроимся! И что значит «решил»? На моё мнение плевать? — крича на всю комнату, высказывался Гарри. — Хазз … — Заткнись! Вали на все четыре стороны, Луи Томлинсон! И больше никогда не появляйся передо мной! Трус! Работа, образование, недвижимость — это не навсегда, это не постоянно, это, блять, не самое необходимое в жизни. Поцелуи с любимым человеком, неуверенные объятья и рука в руке. Вот что необходимо! Если ты не в силах выдержать трудности, если ты не в силах немного подождать, пока всё не образуется, если ты не в силах совладать со взрослой жизнью, то и удерживать тебя причин нет! — вылетает из квартиры, захлопывая входную дверь, чтобы потом, сидя во дворе на лавочке, которую закрывают ветки деревьев, наблюдать, как Луи выходит из подъезда с огромной сумкой в руке. Он несколько раз оборачивается назад, всматриваясь в окна небольшой квартирки, и с тяжёлым вздохом уходит. — Ты тогда легко ушел, значит и сейчас переживешь. Прощай, — и воспользовавшись растерянностью старшего, Гарри захлопнул дверь, и оперевшись на нее, скатился вниз и беззвучно заплакал, вторя всхлипам за дверью. Все, как один говорят, что мысли материальны. С лихорадочным блеском в стеклянных глазах убеждают, что стоит только подумать, и по щелчку пальцев все измениться. Все говорят, что мысли материальны, Господи, тогда почему же Гарри, так страстно желая и моля тебя об этом, все еще не мертв? — Как бы я не старался, я не смогу заменить наше «навсегда» работой или прочей ерундой. У меня не получается, — послышалось из-за двери, а после тихое шорканье подошвы о пол. Самое прекрасное в боли — это короткий момент, когда начинает отпускать, и даже никчёмные вещи кажутся райскими. Будто бы тебя резко отшвыривает от края пропасти в уютную кровать. Ты считаешь секунды и не знаешь, кончатся ли страдания, тебе остаётся представлять, как скоро всё будет хорошо, а пока глубоко дышать, массировать виски и пытаться не потерять своё сознание. Главное, что Гарри не уснул. Он проснулся. Душ стал его пристанищем, в котором буквально хотелось раствориться. Гарри не может вспомнить ту боль, которая рвала череп атомными взрывами, но он помнит слёзы и как тряслись колени. Помнит туман, слабость и чувство безнадёжности. Гарри знал, что это пройдёт — и терпел. Закусывал губы, пытаясь сдержать новые позывы тошноты. Мигрень гуляла по мозгу, отстукивая чечётку метрополитена, превращая его бытие в ад. Но всё же любая физическая боль проходит. Вот только Луи не уходит. Его слова не растворяются. Гарри помнит отчётливо его лицо и наклон губ без недавних встреч. Мог нарисовать его портрет наизусть в мельчайших деталях. С морщинками-паутинками около глаз во время улыбки. Со сморщенным в недовольстве носом. С собранными раздраженностью в тонкую линию губами. Черт, когда же Гарри отпустит этот груз? Сейчас, сидя в ванной с кровавыми запястьями, он хочет отпустить. Но эти чувства надежно при плавились к нему. Хочется закрыть глаза и никогда не открывать. Это возвращается волнами. На мгновение душевная боль начинает казаться такой далекой от места, где Гарри стоит, но, прямо как океан, она возвращается и обрушивается на берег, оставляя лишь коллекцию ракушек, чтобы напомнить о том, как когда-то было и как могло быть. И Гарри понимает: что никогда не сможем сбежать от прошлого, от своей первой любви, от самых глубоких сожалений, потому что, как волна приносит на берег ракушки, так и эмоции заставляют его вспомнить лицо Луи, ту ночь и те слезы. Пока это все не вернется обратно в океан. Океан нежных воспоминаний и сломанных мечт. Океан потерянной любви и ностальгических сокровищ, без надежды быть найденными вновь. И это обрушивается на Гарри вместе с волнами. Раньше он был уверен, что все под контролем, мог считать себя властным над своим подсознанием и желаниями. Так было до того, до этого. Тогда Гарри еще не знал, как ошибался. Прекрасный пленник своей собственной клетки, скажи, откуда все твои искусные раны, как ты получил этот рисунок запутанных мыслей, рвущихся птицей наружу. Ни шага вперед, ни шага назад — натыкаешься на прутья из страха и боли. Неразделенные чувства больше походят на одержимость, а у тебя нет сил бороться. Его любовь — не дар. Какова цена подобных чувств, если они не взаимны? Ты заключил весь свой мир в одном человеке, но какой смысл в жизни, если твой мир отвергает тебя самого, своего создателя? На что ты надеялся, строя карточный дом? С запада всегда будут дуть ветры, нет никого, кто бы встал перед ними, защищая твой маленький храм счастья. Гарри просто хотел быть любимым, как и все, но получил океан собственных слов, что никогда не вырвутся наружу, в котором он — деревянная лодка, его любовь — проклятье бравых мореходов. Одинокий скиталец медленно и уверенно идет ко дну, захлебываясь в собственных пустых ожиданиях. В последующие дни Гарри молился, чтобы Луи не изменял своим принципам и свято следовал им. Но все опять же идет по пизде, когда к нему подходит, как оказалось, их с Луи общий знакомый, и зовет на вечеринку, которую собственно устраивает сам Томлинсон. — Прости, друг, у меня не получится в этот день. Скоро Новый Год и нужно курсовую дописывать. — Гарри, прекращай. Потом допишешь все, что тебе надо. Нужно же иногда расслабляться, — парень похлопал его по плечу, и когда уже хотел уйти, добавил: — Луи попросил тебя позвать, поэтому не смей отказывать новым знакомым. А Гарри хотелось кричать от этого. Новый знакомый. Лучше бы он и правда был новым и с ним не было связанно столько воспоминаний. Вечером сидя дома за курсовой Гарри вновь отрывают от дела звонком. И он уже знает этот не определившийся номер. — Алло. — Хазз, прости, ради Бога, я… — Иди проспись, я не буду больше поднимать эту тему. Пока, — только он хотел положить трубку как: — Выгляни в окно, — и звонок завершился. С тяжелым вздохом Гарри поднимается с насиженного места и натягивает теплую кофту, чтобы скрыть покалеченные руки. Выйдя на балкон, он увидел сидящего Луи на лавочке, что находится прям напротив его окон. Парень сидит лицом уткнувшись в ладони. — Чего тебе? — прикрикнул Гарри. Луи поднимает взгляд на него и пьяно улыбается. — Просто хотел тебя увидеть, — он встает с места и на удивление ровно для пьяного человека подходит ближе. — Увидел? А теперь иди домой. — Ты не пришел сегодня. — А должен был? — Ну я надеялся на это. Тот парень обещал, что ты придешь. — Вероятно, он тебя обманул. Все, Луи, мне некогда. — Я люблю тебя, Хазз. На секунду замешательство сменяется на радость, после на злость, и в конечном итоге все чувства тонут в пустоте. Душевной пустоте. Сравнимой с черной дырой. И единственное доказательство того, что в Гарри осталось чувство — боль: слеза, стекающая по щеке.

Наши бумажные дома возвышаются до самых звёзд, до тех пор, пока мы не сломаемся и не развеемся в разные миры.

— Так разлюби. Почему мы приковываем себя к плохим и бесчувственным? Вопрос довольно актуален. И каждый из нас хоть раз пытался разобраться с этим вопросом. И все как один понимают одно: гнилые пустышки живут дольше, они переживут тебя. Люди, которые будут пользоваться добротой до последнего, до тотального опустошения. Гарри ведь знает, что станет не нужен, если вновь позволит рассмотреть свои чувства под микроскопом. Он настолько привык их прятать внутри себя, что эта вещь стала обыденной. Привык улыбаться, смеяться на людях. Некоторые думают, что это проявление силы. Нет, мой друг, это неистовая беспомощность и слабость. Маска двуличия — единственный защитный барьер. Опустошая себя ей, человек становится пустым телом, убив всё, что совсем недавно делало тебя прекрасным. Счастье не для Гарри, искренность для лучших. А он катится вниз, за вереницей двуличия и внутренней, неутолимой боли. Убил в себе всё то, что делало его человеком, когда-то делало. Поднося к другим зеркало с вопросом «что ты видишь?», они будут говорить про свои красивые глаза, губы, нос. Если дать зеркало Гарри, то внутри проснется всё та же, уже родная ненависть к себе. Тихо ответит: «ничего», покачав головой и опустив глаза. Гарри никогда не откажется от своего культа и его нереально переубедить. Он уже тот бесполезный, использованный мусор, который будут пинать из стороны в сторону. «Прекрати плакать и винить в собственных ошибках других. Прекрати резать руки, и искать причины для смерти. Смирись, ты сам себя таким сделал.» — говорит внутренний «Я», но Гарри не сможет смериться, потому что причинять себе физическую боль уже вошло в привычку. Сейчас десятые числа месяца, если, конечно, верить календарю на телефоне парня. Печаль накрыла рассудок и на душе эфемерными линиями вырисовывался пугающий лик одиночества. Едва ли кому-то удалось бы разглядеть его силуэт, лишь только зловеще дикие глаза фосфором нелепо сияли во тьме. От такого чудовища Гарри хотелось убежать и исчезнуть далеко на границе существования или, в крайнем случае, как в детстве спрятаться с головой под одеялом. Жаль, что и там он всякого настигнет. Стены давили, чайник мерзко свистел на газовой старой плите, пробуждая от назойливых мыслей, веревками обвязывающих нутро. В прихожей накурено, пахло вселенской апатией. Гарри ловко нырнул в изношенное пальто, завязал шарф, когда вместо него хотелось петлю, и флегматичным взором невольно посмотрел в зияющее зеркало. Всё еще возникла навязчивая идея его разбить от ненависти к собственному отражению. «Убей себя», — прошептал Гарри ему и сжав покусанные губы, отвернулся и вышел из квартиры. Выходя из дома, Гарри садиться в автобус и едет до универа. Вокруг столько людей, но никто из них не улыбается. Каждый погружён в свои мелочные дела, свои надуманные проблемы. Каждому плевать на остальных — есть только он и его маленький мир. Парень идет по улице и смотрит на людей. Каждый спешит по делам, не обращая внимание на то, что происходит вокруг них. Стайка ребят вовсю смеется над каким-то бомжом. Он им смешон. Им смешно, что человек подыхает от голода, своего бессилия. Им смешно, что он грязный, пьяный, похож на животное. Им. Смешно. Дети всегда были жестокими. Травля, презрение, зависть, ложь, унижение, доминирование — школа. Наблюдая за этим Гарри окунается в мысли о ней. Его травили за то, что он был не такой, как они. Другие интересы, другие взгляды, другие увлечения и музыкальный вкус, а главное — Гарри не хотелось издеваться над другими. Эти издевательства прекратились, когда Луи стал на него заглядываться. Ведь Луи был слитком общества. Такой же как и они, с единственным отличием: умение сочувствовать. Почему-то каждая мысль, которая приходит в голову Гарри, всегда в конечном итоге приводит к Луи. Как это остановить? Институт ничем не отличается от школы. Разве что там уже шутки не детские, как и унижения. Слава богу его никто не трогает. И время тут летит намного медленнее, чем в школе. Уже возвращаясь домой, мысли Гарри опять приводят к Луи, что он несколько раз подрывается ему позвонить, но разум все же побеждает и он блокирует в шестой раз телефон. Докуривая сигарету, Гарри заходит в свою квартиру, закрывает за собой дверь и остается сам с собой. Никто не знает, кто он, что делает, о чём думает и чего хочет. За закрытой дверью он исчезает для мира. И погружается в свой собственный. Мало кто знает нас настоящих, тех, кто прячется в наших головах, за масками, которые мы сами создали; да и мы сами толком не можем разобраться в себе, постоянно открывая что-то новое и удивляясь собственным идеям, решениям и поступкам. Люди загадочны и неизвестны, как бы не казалось, что просты. Мы заложники самих себя и только сами можем с собой справиться, в критических случаях доверяясь тем, кто может помочь — но главное, это решиться и действовать самому, потому что никого чужого в свою голову впустить не удастся. Сами в себе, прячемся за масками, закрываем за собой двери, спешим туда, где можно остаться одному, чтобы перестать чувствовать напряжение окружающего мира и людей в нём. В будничной суете мы теряем себя, если не успеваем отдыхать, если не делаем что-то в своё удовольствие, если не выдаётся возможности вот так просто закрыть за собой дверь и отделиться от всего вокруг. Маски прилипают к лицам, плечи и спины не выдерживают тяжестей, и мы теряем себя, растворяемся в толпе, становимся похожими на десятки и сотни тысяч других потерянных. Каждый день давит на нас; и каждый раз, заходя в свою комнату и закрывая за собой дверь, мы пытаемся найти себя. — Привет! Вы позвонили Гарри. Сейчас я не могу ответить на Ваш звонок, но Вы можете оставить свое сообщение и я перезвоню Вам позже. — Хазз? Привет, это я, — Луи перевел дыхание и продолжил. — Прости, я знаю, что ты не воспримешь мои слова так, как мне бы хотелось, но я очень хочу, чтобы ты это знал. Мне тебя не хватает, правда не хватает. Мне не хватает тебя рядом с утра, когда ты тихо посапываешь сложив ладошки под щечку. Не хватает тебя за завтраком, когда ты готовишь оладушки и танцуешь с тихим мычанием песни что играют по радио. Не хватает твоего поцелуя в щеку и пожелания удачного дня, когда ты провожал меня на работу. Черт, мне так этого не хватает, мне так без тебя одиноко, — слышится всхлип и Гарри закрывает глаза, пытаясь совладать с внутренним ураганом. — Я не могу нормально спать, не могу нормально есть, да и с работы уволился, потому что без тебя все не то. Я не прошу все забыть и бежать ко мне, я прошу дать мне шанс. Всего один шанс, умоляю… Я л… Я л-люблю тебя. Перезвони, пожалуйста. — Привет! Вы позвонили Гарри. Сейчас я не могу ответить на Ваш звонок, но Вы можете оставить свое сообщение и я перезвоню Вам позже. — Привет? Я не знаю зачем, звоню еще раз, но, Гарри, я понимаю, что очень сильно тебя задел, но, пожалуйста, ответь. Я не отпущу тебя. В моей жизни было не так много счастья и радости, которую ты мне даришь. Я не отпущу тебя. Без тебя у меня дрожат руки. Я не отпущу тебя. Без тебя я слышу бессмысленный шум, который создает окружающий мир и все кажется мне бесполезным. Я не отпущу тебя. Ты ― моё спасение. — Привет! Вы позвонили Гарри. Сейчас я не могу ответить на Ваш звонок, но Вы можете оставить свое сообщение и я перезвоню Вам позже. ㅤㅤㅤㅤㅤㅤㅤㅤ — Привет? Ты здесь? Я просто пытаюсь связаться с тобой. Я, блять, был так чертовски подавлен в последнее время. Я не знаю, что происходит. Все без тебя так серо, что просто-напросто не хочется просыпаться. Прости, за такие слова. Прости за все. — Привет! Вы позвонили Гарри. Сейчас я не могу ответить на Ваш звонок, но Вы можете оставить свое сообщение и я перезвоню Вам позже. — Привет? Мне не следовало звонить, но я просто хочу убедиться, что с тобой все хорошо. В универе тебя давно не видели и на работе сказали, что ты уволился. Я беспокоюсь. Перезвони. — Привет! Вы позвонили Гарри. Сейчас я не могу ответить на Ваш звонок, но Вы можете оставить свое сообщение и я перезвоню Вам позже. — Черт, Гарри, прошло уже две недели, немедленно перезвони! Темнота подступилась незаметно, поредевшим шелком обволакивая город. Вдруг Гарри закружила сверкающая мгла, закружили огни вечернего мегаполиса, незнакомые звуки, чужие лица. Оглушил мрак и взволнованный голос на автоответчике телефона, он вливался в его существо со всех сторон, вытесняя остатки здравого разума. Голова размякла, словно резиновой стала. Планета остановилась в безгласии, сквозь которое продирался голос Луи. Виновник его перманентной грусти и кошмаров по ночам стоит в дверном проеме ванной. — Ты совсем охренел, Стайлс! Это что, блять, такое?! — Привет, Лу, — у Гарри нет сил встать с пола, поэтому он продолжает разглядывать кровавые руки. — Ты чего удумал, кретин! — Луи хватает полотенце, и заматывает руки в него. — Блять, Хазз, если бы я не успел? Черт, ты вообще своей головой думал, когда делал это?! — Успокойся, это всего лишь царапины. Я не собирался умирать.

Гарри говорит, что научился хоронить боль, блокировать вещи, которые кусают и царапают в третий час ночи, когда рядом нет никого, чтобы помочь. Никого, чтобы спасти его. Гарри говорит: «Прошлое не имеет значения». Врет. Никому в мире не унять его боль. Его раны спрятаны глубоко внутри, к ним нет доступа. Гарри может залечить свои шрамы на коже, но нет средства, чтобы вычеркнуть отдельные воспоминания из головы. Это причиняет боль в конце дня. Время идёт, но боль внутри остаётся всё той же.

— Где ты был эти чертовы две недели? Я себе место не мог найти! — Я был тут, и если бы ты так сильно переживал, уже давно приехал. — Прекрати, Хазз… — Это ты прекрати! Какого хера ты делаешь? Думал растопчешь моё сердце в дребезги, уйдешь со спокойной совестью, а когда вернешься — я к тебе в объятья кинусь? Пошел ты к черту, Томлинсон! — Мне жаль, ладно? Прости, прости, прости! Но я не могу изменить прошлое и не причинять тебе боль. Почему ты держишься за него? Почему не отпускаешь? — Потому что я боюсь! Откуда мне знать, что доверься я тебе снова отвернувшись не получу нож в спину? Откуда мне знать, что ты не сделаешь мне больно снова? — Я люблю тебя. — Ты и тогда так говорил, поэтому думай еще. — Я люблю тебя! Мне безумно жаль, что я был полным мудаком, но неужели ты не видишь каким я стал? Я не смогу дать словесное обещание того, что прошлое не повториться, но я ради тебя сделаю всё от меня зависящее. Я хочу дать тебе всё то лучшее, что есть во мне, и я пройду с тобой сквозь все невзгоды. И какие бы тяготы не уготовил этот мир, я буду рядом с тобой, когда тебе нужно будет поплакать на моём плече, я протяну руку, чтобы помочь тебе оправиться. Луи поднял на Гарри глаза и увидел в них боль. Сейчас, сказав пару слов, он по крупицам восстанавливал всё то доверие, что было между ними. Всё то доверие, которое они строили на протяжении нескольких лет. Тогда, давно, между ними словно упал огромный кусок льда. Луи чувствовал такой холод, который никогда не ощущала при самом большом морозе. Он протягивает руку и дотрагивается своей ладонью до кисти парня, стоящего напротив него. Гарри вздрагивает, смотрит ему в глаза и видит там раскаяние, мольбу и немую просьбу взять руку Луи в свою, но он не делает этого. У него текут слезы, глаза красные, всё лицо покрылось красными пятнами, но он не берет Луи за руку. Гарри видит, как старшему жаль, он чувствует, что Луи очень больно, возможно даже больнее, чем ему. Но, слишком огромная пропасть образовалась между ними, слишком долго её придётся заполнять. — У меня на спине остались шрамы от твоего ножа, так что не думай, что все уже в прошлом. Такие раны болят еще долго, и время не лечит, так что если ты хочешь вернуться, даже не думай, что быстро забудется. Пластыри не вылечат пулевые ранения. — Я сделал глупую вещь, когда ушел от тебя. И я знаю, что ты наверняка тяжело переживал это. Долгое время я думал, что больше никогда не увижу день. Я ставил себя превыше всего, а теперь остались лишь воспоминания. Я потерял жизнь. Но поверь мне на слово, нет такого человека в этом мире, который смог бы занять твое место. Гарри смотрит на Луи глазами, полными боли. Уголки его губ устремлены вниз и в глазах отчётливо отражаются страдания. Луи видит в его взгляде все: бессонные ночи и мокрую насквозь подушку, слёзы, медленно катившиеся по щекам каждый вечер. Луи видит всю его боль, которую Гарри пытается скрыть за своей маской безразличия. Но Луи все видит, а Гарри понимает, что скрываться нет больше смысла, поэтому падает в его объятья и рыдает навзрыд. Луи крепко его обнимает и нежно целует запястья, которые еще немного кровоточат. — Я так люблю тебя. Боже, зачем? Зачем ты это сделал? — Чтобы понять, что я жив.

Нет. Невозможно отпустить любимых людей. Частицы их личностей застревают в нас, словно шрапнель. Каждый вздох заставляет эти фрагменты проникать глубже сквозь наши мышцы к нашим сердцам. И нам кажется, что эта боль убьет нас. Но это не так. В конечном свете, шрамы укроют эти разбросанные осколки, как кокон. То, что остается в итоге, является частью нас, но со временем они начинают причинять меньше боли.

Луи чуть не потерял жизнь в ожидании чего-то лучшего, говоря себе, что лучшая жизнь уже рядом, прямо за поворотом, нужно только дойти до этого поворота. Он шел никуда не торопился, потому что «идти» — это жить, а жизнь его была где-то в мечтах, в размышлениях, но никак не здесь. Так проходили дни, месяца, годы. Постоянно ожидая чего-то или кого-то, кто изменит за него жизнь, Луи откладывал себя на потом, боясь, не желая осознать, что его жизнь — это Гарри. Он долго скитался в своем разуме. Строил вымышленные стены, замки, пока не осознал, что реальность его пуста. Даше стула со столом нет. Когда он убегал от Гарри, Луи свято верил, что сейчас его мечты станут явью, но спустя годы он понял, что упустил жизнь. Дал ей уйти. Мы не можем вернуть прошлое, чтобы что-то изменить или переиграть, но мы можем создать новое начало, где все будет совершенно по-другому.