Побудь моим критиком

Себастьян сидел на низком кожаном диванчике темно-красного цвета и снизу вверх смотрел на фотографию. Прямоугольный зал с высокими потолками был увешан ими. Автор выставки специально разместил их выше человеческого роста: так создавалось ощущение, что искусство возвышается над обывателем. По крайней мере, именно это затирал Стефано, когда Себ вошел в зал. Теперь он стоял рядом, покачиваясь с носка на пятку, и терпеливо ждал, пока детектив разродится хоть одной фразой. Кастелланос перевел взгляд на фотографа. Тот не доверял свои шедевры никому и лично монтировал их на стены. Видеть претензионного художника в старых джинсах, футболке с котом и кедах было чертовски забавно. — На кой ляд ты меня пригласил? — спросил Себастьян. — Ради критического взгляда, — немедля ответил Валентини, убирая в поясную сумку отвертку. — Мне нужно независимое мнение со стороны. Кастелланос снова посмотрел на фотографию. На холодном голубом фоне была запечатлена девушка. Красивая. Когда-то. Изящные контуры тела были залиты кровью, а головы не было вовсе. — Критический взгляд, значит, — протянул он. — Хорошо, что только взгляд, а не глаз. — Глаз тоже есть, — радостно ответил Стефано. — Подожди минутку. Он круто развернулся, перешагнул через спортивную сумку и скрылся где-то за коробками, которыми был завален проход. — Я же пошутил, — сдавленно произнес Себ. — Еб твою мать. — Вот! — Из-за коробки показалась рука, держащую маленькую баночку. Кастелланос почувствовал, как тошнота подкатывает к горлу. В баночке в формалине бултыхался глаз с хвостиком-нервом. — Его можно куда-нибудь поставить, — Стефано огляделся. — И назвать «Критический взгляд. В соавторстве с Себастьяном Кастелланосом». — Ну-ка нахуй. Забудь. Выкинь из головы. — Ты станешь популя-я-ярным! — В пизду такую популярность. — Злой ты, — вздохнул Валентини. — И грубый. — Какой есть. — Ладно, я позвал тебя не для того, чтобы тебя же обсудить. Что ты думаешь о моих работах? Испанец почесал затылок. — А разве этим не занимаются профессиональные критики? — он попытался откосить от прямого ответа. — Которые имеют нужное образование и… — Себастиан, — прорычал Стефано, — не испытывай мое терпение. Мнение напыщенных идиотов я узнаю завтра, а сегодня мне нужно твое. Завтра состоится открытие персональной выставки, но накануне события только Себ имел честь лицезреть шедевры, что Стефано также не забыл подчеркнуть, затаскивая его в выставочный зал. — Ла-а-а-а-а-адно, — протянул Кастелланос, и в том, как он это произнес, не чувствовалось ничего хорошего. — А сам-то ты что хотел сказать… ммм… вот этой фотографией? — он показал пальцем на фото, которое рассматривал минут пять. Стефано засиял изнутри. — Здесь, на моём шедевре, я хотел явить миру красоту, обличенную в смерть… Себастьян чувствовал, как рот искажается в кривой нервной ухмылке против его воли. — … показать, как прекрасна бывает эмоция на застывшем от ужаса лице… — Ей же просто башку снесло, долбоёб, какие эмоции? Валентини оскорбленно посмотрел на него. — И это всё, что ты можешь сказать? — Да, блядь! Стеф, ты больной на голову, тебе лечиться надо. Какое, нахуй, искусство? Ты людей убивал. Убивал, понимаешь? — Ох, святой на связи. — Итальянец навис над ним. — Не ты ли кучу народу перестрелял внутри СТЭМ? — Они не люди, они… — Они люди, — пропел художник. — То, что они не выдержали натиска СТЭМ и деградировали, не делает их менее людьми. — Пошел ты, — зло ответил Себастьян и отвернулся. — А все эти модели живы, — добавил Стефано. Кастелланос с сомнением посмотрел на раздробленную голову. — Немного грима и магии редактора, — пояснил художник. — Мда? А так и не скажешь. — Это потому что я талантище. Охуев от такого нарциссизма, Себ молча встал и пошел к выходу. — Эй, и это всё, что ты можешь сказать? — крикнул вслед Валентини. — Как ты отчеты пишешь с таким словарным запасом? Испанец не оглядываясь показал средний палец. Он уже почти добрался до выхода, как длинноногая сволочь, легко перемахнув через коробки, подбежала к нему, обняла за пояс и развернула к залу. — Забыл показать тебе кое-что еще, — объяснил он, глядя на детектива. — Убери руки, или я тебя второго глаза лишу. — Грубый, — огрызнулся Валентини, расцепляя объятия. — Вот она, — он показал рукой на раму, завешанную тканью. — Моя муза. Моя вдохновительница. — Он резким движением снял ткань. Кастелланос почувствовал острое желание закурить. Сигареты помогали справиться со стрессом, а стресс достиг неебических пределов. «Музой» Стефано был кусок плоти. Возможно, когда-то кусок плоти был человеком. По прядям сероватых волос можно было догадаться, что человек был женского пола. Более в нем не было ничего человеческого. Мясо и кровь. И немного волос, конечно же. — Это пиздец, — заявил критик-искусствовед Себастьян Кастелланос. — Это тотальный беспросветный пиздец. Ни один, блядь, нормальный человек не захочет на это смотреть, ни один, блядь, нормальный! Сука! — Кхм, — Стефано демонстративно кашлянул и поправил чёлку, — Себастьян, потише. — Это что вообще за пиздец?! — Девушка с прекрасными пепельными волосами… — О, и правда как моя пепельница. Сигаретку хочешь? Нет? Ну ладно. — Кастелланос достал из кармана джинсов мятую пачку и зубами подцепил сигарету. — Чего так смотришь? Мне охуеть как нужно покурить после твоих ёбаных, прости, шедевральных шедевров, сделанных шедевральными руками. Точно не будешь? — Ты обыватель, Себ, — Стефано сложил руки на груди и, склонив голову набок, смотрел на детектива. — Ты привык к общепринятому искусству и даже не пытаешься понять, что у каждого свой взгляд на мир и определение прекрасного. — Мне общепринятого вполне хватает, — ответил он, туша окурок об язык. Многих передергивало от этой привычки, но Валентини остался спокоен. — А теперь, если ты не против, я пойду. — Иди. Себ, которого не надо было просить дважды, поспешил убраться. За окном темнело. Фотограф убрал коробки, закинул инструменты в сумку, убрал «критический глаз» и напоследок оглядел зал. Женщины. Множество фотографий изуродованных женщин висело на стенах. Часть картин двигалась благодаря спрятанным за рамой роликам, некоторые освещались светодиодами. Он постарался на славу, создавая единое пространство для своих шедевров. Рассматривая зал, он уже прикидывал, что напишут критики. Объективация. Сексизм. Ммм, знали бы они, что он вытворял в СТЭМ с мужскими телами… Взгляд остановился на «музе». Ох, какая чушь, что она его муза, какая же чушь. Его истинная муза курила, материлась и ненавидела его творения. По дороге домой он зашел в магазин и купил пачку дешевых сигарет. Тех, что курил Себастьян.