болючесть нежности

denny white — sweetness

Ацуши был тем, кто первый замечал малейшие колебания погодного спектра — так уж выходило, что иначе было не выжить, потому что если не заметишь вовремя начавшийся ночной дождь, то рискуешь к середине дня, а то и к утру, проснуться с воспалением лёгких. Ещё ему перманентно было холодно, и бьющая дрожь стала чем-то ненормально естественным — Накаджима уже и не помнил, что можно не кутаться в истончённые обноски, ловя миражное тепло. Столь же неправильно-нормальным стало ютиться по углам в попытках сжаться, скукожиться до молекульных размеров, чтобы не мёрзнуть и не мучаться тянущим чувством голода, проедающим стенки желудка насквозь. Иногда в голове у мальчишки мелькала мысль, что желудка у него уже и вовсе нет, потому что кислота всё растворила, не получая и малой доли еды — Ацуши смутно помнил, когда в последний раз ел, не говоря уже о качестве пищи и сытости после. Однажды среди ливня сплошного, похожего на тесные злые росчерки карандаша, возникла высокая худощавая фигура, сокрытая от воды округлым зонтом. Накаджиме не удавалось сфокусировать взгляд, расплывающийся от слабости и нежелания существовать — чётко очертилась вдруг протянутая ему ладонь с длинными прекрасными пальцами, перебинтованными плотно. Думалось, что рука эта видение, и, если прикоснуться, она развеется вместе с брызгами луж, но мальчик решился, робко ответно протягивая свою ладонь, где на кончиках пальцев трепетал страх потерять эту хрупкую надежду. Ладонь незнакомца оказалась реальной — плотная, живая, крепко сжавшая руку Ацуши в ответ, а затем дёрнула вверх, заставляя встать на дрожащие ноги. — Пойдём, — произнёс мужской голос, и незнакомец улыбнулся, придерживая мальчика, что привалился к чужому телу, точно к последней опоре, цепляясь за складки пальто. — Как тебя зовут? — тот наклонился, щекоча выдохами щёку мальчишки. В ответ непонятный лепет — губ Накаджима не чувствовал, едва ими двигал, пытаясь выдавить из себя хоть что-то, пытаясь собрать буквы в слоги и слова. — Я Осаму Дазай. Пойдём. В подобное везение не верилось — Ацуши считал куда более реальным простужающе-стылый камень, которым выложены мостовые, и пинки под рёбра, от которых на коже распускаются лепестки страшных цветков-синяков. Настоящими казались злые крики воспитателей и руки, сжатые в кулаки или отвешивающие звонкую оплеуху; руки Дазая были тёплые и сухие, с чуть царапающими заусенцами, а пальцы двигались быстро, изящно, оглаживая скулы оцепеневшего и растерянного этой лаской мальчика. Руки этого мужчины казались неестественными, миражными; Накаджиме думалось, что он заснул просто-напросто где-нибудь в подворотне, и всё происходящее с ним — предсмертный умиротворяющий душу сон. Его забрали с улицы в надёжные стены, где батареи грели, точно бока кошки, разве что не урчали, и хотелось притиснуться к ним, впитывая пышущий жар, которого долгое время так не хватало. Его отмыли — те самые непривычные и странные руки Дазая стирали с кожи серый налёт грязи и перебирали перепутанные волосы, расправляя прядки и выполаскивая из них дорожную пыль, а потом заворачивали в пушистое, точь-в-точь как облако, полотенце и стирали всю влагу, заставляя бледную кожу краснеть. Его накормили источающим густой пар рисом с яйцом и ароматным мисосиру*, предлагая добавку, но строго контролируя объём пищи — Ацуши до еды был жаден, хотя и старался виду не подавать, а глаза всё равно сверкали говоряще, не отрываясь от тарелок. Его уложили на футон, укрывая и поправляя все уголки одеяла, чтобы не стучал зубами во сне, и даже пожелали спокойной ночи, проводя щекотно подушечками пальцев по щеке. Мальчик всё больше убеждал себя, что он на полпути к загробному миру, раз такое счастье творится с ним. Видеть утром потолок, только-только разлепив сонно глаза — странно. Не ощущать лихорадочной дрожи, что бьёт всё тело — ещё более странно. Слышать вкусные запахи, от которых подводило живот и рот наполнялся слюной, а также понимать, что можно просто взять и получить эту еду — верх всех странностей. Все эти детали не укладывались у Накаджимы в голове, будто они не принадлежали паззлу его жизни, и мальчик был уверен, что так оно и есть. Это всё не его, это всё ему не принадлежит, Ацуши — гость в этом доме, гость в этом уюте, тепле и заботе, и он с напряжением, протяжной тоской ожидал, когда ему отвесят пинок, отправляя обратно на улицу. Не было желания вставать, хотелось разве что завернуться в одеяло поплотнее и задохнуться в нём; на периферии зрения возник уже знакомый силуэт, имя которому Осаму Дазай, и качнул как-то приглашающе ложкой в сторону кухни. — Тебя специально и лично просить к завтраку нужно? — спросил насмешливо, и мальчик повернул к нему голову, щурясь, наконец будучи в состоянии рассмотреть своего благодетеля. Внешность какая-то сумбурная — Накаджима никогда не думал, что люди, подобные этому человеку, испускающие импульсивность и вместе с тем точёно-правильные, такие красивые, что дух захватывает, обратят на него внимание. Потом мальчик встретился с Дазаем глазами, и сердце пропустило удар, отчего в груди, пусть и моментно, стало пусто. Взгляд у мужчины был цепкий, игольчато-острый, что шло в такой разрез с легкомысленным и добрым выражением лица, что Ацуши торопливо отвёл глаза, прижимая ладонь к груди инстинктивно и проверяя восстановление сердечного ритма. Он решил, что больше никогда не будет смотреть Осаму в глаза, хранящие куда больше, чем весёлый внешний вид. Подумалось, что всё же люди, подобные этому мужчине, ничего не делают просто так. Пальцы боязливо дрожали, а руки покрывались мурашками — было страшно обнять ладонями чашку, полную кипятка, что окрашен чайными листиками, потому что мерещилось, что распустятся на коже ожоговые цветы. Ацуши ютился почти у угла стола, поджимая под себя ноги и ёрзая неуютно. Хотелось нырнуть в ту же чашку, лишь бы не ощущать на себе внимательный взгляд, напоминающий учёного или врача, перед которым мальчик — занятный объект пристального изучения. Губы обожглись-таки о чай, а зубы стукнулись о керамический край; Накаджима зашикал, неуклюже ставя чашку на стол и расплёскивая содержимое — ему стала ненавистна собственная нелепость, и сердце проклятое билось слишком часто в волнении, что Дазай сейчас смотрел свысока, размышляя, как поскорее от такого недоразумения избавиться. Мальчик привык думать и понимать, что его хотят как можно скорее сплавить куда-либо. — Какой нескладный, — обронил Осаму, елозя тряпкой по столешнице, вытирая её. Надежды Ацуши карточным домиком рассыпались, руки потянулись к коленям, стискивая судорожно ткань пижамных штанов, в которые его переодели ещё перед тем, как спать уложить. Он, кажется, сотни миллионов раз успел прокрутить в голове пластинку вариаций того, как мальчика за порог выставляют, когда невозмутимо мужчина продолжил: — Это ничего, привыкнешь и расслабишься, тогда смелее в поведении станешь. Когда есть чувство постоянства и надёжности лучше же, верно? Сердце у Накаджимы в этот момент, казалось, взорвалось мелкими ошмётками, и он растерянно переспросил: «Что?» Почему-то в глазах начало жечь, и слёзы размыли окружающий мир — Ацуши цеплялся за край стола, пальцы соскальзывали, а в груди так болезненно тянуло, будто кости гнулись в обратную сторону, пропихиваясь куда-то между лёгкими и тесня сердце. — Не собираешься же ты вернуться ночевать в переулок? — засмеялся Дазай, как бы мельком проходясь рукой по макушке мальчика, взъерошивая волосы, впервые за долгое время вымытые и мягкие. Тот всхлипнул — резко, рвано, словно захлебнувшись. А затем ухватился за руку мужчины, скуля и целуя сбивчиво его запястье, мельком обхватил губами косточку у кисти и тут же отпустил, ластясь к ладони, прижал её к своей щеке, потираясь и улыбаясь так по-дурацки счастливо. Дазай, видимо, растерялся; застывше смотрел на Ацуши, удивлённо распахнув глаза и приподняв бровь, после чего губы его растянулись в улыбке, а пальцы дрогнули, подушечками самыми ласково почёсывая Накаджиму за ухом. — Ты как котёнок, — пробормотал, чуть щурясь. Смеясь сквозь слёзы, мальчик фальшиво мяукнул, дыша часто сквозь разомкнутые губы и не веря, что кто-то действительно приютил его, приласкал, что появился кто-то, кто захотел заботиться об Ацуши. Они жили с того момента вместе уже три месяца, и Накаджима всё никак не мог привыкнуть просыпаться в тепле, встречаемый завтраком или хлопнувшей дверью в прихожей с громким возгласом, что вернётся Осаму ближе к вечеру. Было удивительно прекрасно от того, что можно было принять душ, когда захочется — только мужчина уходил на работу, Ацуши ускальзывал в ванную комнату и проводил там час, полтора, а то и два, нежась в горячей ванне и уходя в воду по самый нос, не в силах насытиться своим простым счастьем. А затем Дазай, улыбаясь довольно, словно кот, до запрятанной в угол сметаны добравшийся, сообщил, что хочет его с Чуей Накахарой, мафиози, познакомить, и уже отправил тому предложение о совместном ужине. Мальчишка отпирался, как ребёнок малый, капризничал и не желал до последнего одеваться, в порядок себя приводя. Рубашка летела в угол, а следом за ней и галстук, предложенные бриджи были скинуты на пол — Ацуши всё ещё боялся, что его отвергнут, но страх этот был уже притуплён оказанным Дазаем добродушием. Погружённый в заботу, точно в тёплую ванну, Накаджима размяк, расслабляясь и страшась окончания всего этого скорее по привычке, чем в истинном опасении. Кружащий вокруг мужчина уговаривал его, убеждал и весёлым тоном чем-то грозился — может, Ацуши не понимал серьёзности тех угроз потому, что в глаза Осаму не смотрел, ощущая себя всё ещё недостойным того, совсем как робкий щенок. — Ацу, солнышко, одевайся, — голос Дазая ввинчивался в мозг, проедая его, прожигая. Мальчик отрицательно качал головой и поджимал боязливо пальцы ног. Встречаться с представителем мафии было жутко, а ещё Ацуши категорически не понимал, зачем это нужно. — Ацу, не будь ребёнком, — ему в очередной раз протянули бриджи; отстранённо как-то подумалось, что едва ли мужчина будет сам его одевать. Один роковой просчёт — подобного с Накаджимой ещё не случалось, потому что обычно он был на бесконечном стрёме, стараясь предугадать все опасности. Уже почти родные тёплые руки дёрнули за ноги, обхватив лодыжки, и дом охватил истошный мальчишеский вопль. Через двадцать минут его уже выволокли в коридор, хнычущего и упирающегося пятками в пол. Ресторанное здание вынудило Ацуши распахнуть в восхищённом изумлении глаза, хотя, на вкус его спутника, было оно чрезмерно вычурным и оттого простоватым — неуместная, показная дороговизна в глазах Дазая выглядела жалко, словно попытка подпрыгнуть до верхней полки. Однако ещё он знал, что Чуя Накахара на такое заведение обязательно будет презрительно ядом плеваться, обсыпая после Осаму обвинениями в дурновкусии и пошлости — такая мелочь, но мужчине удовольствие доставляло, когда Чуя краснел и щурил хищно глаза, точно в горло вцепиться зубами готовился. Внутренность соответствовала наружности — такое же напускное высокородие, словно в этих залах едят лишь особы голубых кровей. Их встретил мужчина, одетый с иголочки, и обвёл обоих оценивающим взглядом; Ацуши точно рентгеновским лучом прошило, и стало как-то пакостно на душе, будто бы на него ментально ценник нацепили. А Дазай был безмятежен, спокойно улыбаясь, почти открыто смеясь в это строгое лицо незнакомца, сообщая, что у них зарезервирован столик. Проводили в зал, где людей было не так уж и много, всего пара мест заняты. Ресторан из тех, что хвалятся и гордо вздёргивают нос, делая вид, что у них всё занято, набивая так себе цену, а на деле утопающий в немногочисленности клиентов . Золотистое проникновенно-чувственное освещение обволакивало, точно густой сироп, и даже воздух ресторанный казался каким-то тугим и вязким, на кисель похожим. Ацуши сидел тогда как на иголках, подкладывая ладони под ноги, и ёрзал, опасно шатая стул с изогнутой спинкой; Дазай за мальчиком наблюдал с усмешкой, спрятанной тонкими пальцами, и размышлял как-то отстранённо, не слишком осознано даже, что румянец, покрывающий щёки Накаджимы, удивительно очарователен — Чуе понравится, Чуя питает слабость к таким хрупким детям, всем своим существом излучающим мольбу любить их и заботиться. Появление Накахары сопровождалось угнетающим мрачным шлейфом недовольства, устремлённым на Дазая; Ацуши мафиози и вовсе не замечал, что нетрудно, ведь мальчишка с его приходом съёжился, чуть ли не слился молекулами со стулом, пытаясь стать невидимкой. — Не пугай моего маленького протеже, — засмеялся Осаму, весело глядя на Чую, и тот взгляд с лица бывшего напарника сместил с неохотой, разглядывая с ощутимым подозрением мальчишку, который осмелился изогнуть губы в робкой улыбке, столь трогательной и прекрасной, что у самого Дазая защемило протяжно в груди, когда он эту улыбку в первый раз увидел. Мафиози рассматривал Накаджиму с пару минут, щурясь недоверчиво и нервируя замершего неподалёку официанта, да и самого Ацуши, а после в его чертах что-то дрогнуло — не надломилось, но поплыло, и Чуя опустился за стол, а официант наконец смог зажечь свечу, с любезной улыбкой протягивая меню. Дазай откинулся на спинку стула с довольной кошачьей улыбкой, наблюдая за своими спутниками поверх меню — было очевидно, что мальчишка и правда приглянулся Накахаре. Лёгкое красное вино и трепещущий огонёк свечи сквозь его багровую призму, утиная грудка под брусничным соусом — это всё располагало к расслаблению и плавному течению разговора, хотя поначалу столовые приборы по посуде стучали резко, слишком громко и как-то напряжённо. Первым сдался Накаджима, раскрасневшись хмельно, и улыбнулся широко, гораздо смелее, чем в начале вечера, после чего спросил, глядя на мафиози прямо, чуть ли не в самые глаза, любит ли тот апельсины. Вопрос был абсурден, внезапен и вытекал из ничего — понимали это все. Ацуши просто захотелось узнать. Молчание длилось пару секунд — Дазай метался взглядом между своими спутниками, с подлинным любопытством пытаясь угадать, каков будет ответ, и Чуя не разочаровал, впервые, кажется, на памяти Осаму замявшись, а после пробормотал, что вообще-то на цитрусовые у него аллергия. Уже к концу вечера они обменивались разомлевшими взглядами, томными от заволокшего их винного тумана, и магнитно тянулись друг ко другу, неосознанно стараясь соприкоснуться кончиками пальцев или столкнуться коленями под столом. Дазай перетёр предвкушающе ладони, разве что не жмурясь довольно — он был уверен, даже знал, что дело в шляпе, что Чуя маленьким тигром заинтересовался, а тот в свою очередь робко решил довериться мафиози, потянулся к нему. Они долго прощались, всё сбиваясь на какие-то сторонние темы, и Накахара всё косился раздражённо на бывшего напарника, старался его в меру неприязни своей игнорировать, обращая всё внимание на Ацуши — это выглядело мило. Дазай даже резко отпустил замечание это с языка, за что тут же пришлось уворачиваться от брошенной в его стороны зажигалки, видимо, первого, что подвернулось под руку, когда мафиози сунул её в карман. Они всё же распрощались, и Чуя исчез за автомобильными дверьми, отрывисто велев водителю везти домой, а напоследок ещё раз обернулся на Ацуши — у захмелевшего мальчика перехватило дыхание, и он робко махнул рукой, провожая, а потом, стоило машине исчезнуть в череде других, Дазай повёл его домой, бережно придерживая и обнимая одной рукой. Тот вечер, кажется, и стал отправной точкой. Находя под дверью конверт из плотной бумаги, запечатанный алым сургучом, Ацуши теряется, мнёт его края и уголки пальцами, не зная, стоит ли вскрывать. На конверте значится его имя, и пугает это мальчика ещё больше, потому что выглядит происходящее как-то постановочно, и в голове мелькает совершенно дурацкая мысль, что в конверте уведомление от мафии, что Накаджиму убьют. О нелепости своего предположения он не думает — отбрасывает конверт в сторону, глядя на то, как он шлёпается на ступеньку крыльца. Проходит минута, три, пять, десять — ничего не происходит, Ацуши всё также сидит на высоком пороге, обнимая колени, и сверлит конверт взглядом, не решаясь дотронуться до него, и лишь потом, сглатывая, облизывая шершавые губы, тянется к нему, проходясь подушечками пальцев по печати, и, со вдохом глубоким, подцепливает её, отрывая. Внутри разлинееный лист, какие бывают в ежедневниках, и аккуратным почерком, который даже красивым и образцовым можно назвать, в нём Накаджиме предлагается в официальных тонах посетить картинную выставку, недавно в город приехавшую. В углу листа стоит подписью «Чуя Накахара» — ресницы мальчишки недоумённо хлопают, а после по его щекам начинает разливаться смущённый румянец. Охватывает растерянность — как предоставить ответ? В той же письменной форме — конвертов у Ацуши нет, не было и в помине, да и стоит подобная бумага немало; жаба сдавливает холодными скользкими лапами горло. Мальчик делает вдох глубокий, после прерывисто шумно выдыхает — по-хорошему, ему стоит сделать дыхательную разминку, унимая расшалившееся молодое сердце, — а затем звонит Дазаю, сглатывая и облизывая губы столь нервно, словно собирается попросить алгоритм сбора взрывчатки или координаты стратегически важных военных объектов страны. Он не делает ни то, ни другое. Лепеча как ребёнок малый, заикаясь, путая слова местами и смыслами, Накаджима просит дать ему номер телефона Чуи, потом, разумеется, проклиная свою затею, потому что мужчина смеётся, очевидно, что ухмыляется, и изводяще настойчиво расспрашивает, зачем это мальчику. В итоговом счёте номер, наспех записанный на клочке смятого чека, достаётся Ацуши путём долгих уговоров и отговорок; яснее неба в погожий день, что Дазай ни одной не поверил, но хотя бы принял оплатой из-за смущения и неловкости, пропитывающих сбивчивую мальчишескую речь. Набравшие номер пальцы зависают над кнопкой вызова — в голове мелькают воспоминания прошлого вечера, а в ушах отдаётся памятным эхом голос Чуи, и к щекам Накаджимы приливает кровь, опаляя лицо жаром. Услышать его прямо сейчас в телефонной трубке — чересчур рано. «Чуя-сан, здравствуйте! Это Накаджима Ацуши. Я был бы очень рад посетить с вами выставку». Он перечитывает сообщение раза три перед отправкой и ещё бесчисленное количество раз — после, параноидально пытаясь найти ошибку или нелепость, а потом приходит короткий ответ с указанным временем и местом встречи. Линии их жизней вновь пересекаются на ступенях галереи; мальчик сидит на них, ноги вытянув, и нежится на солнце — день выдался погожий, подстать жизни Ацуши теперь. Когда тень человеческая падает на него, Накаджима приоткрывает один глаз, а затем смущённо улыбается — Чуя протягивает ему распахнутую ладонь, предлагая помочь встать. Мальчик не отказывается, хватаясь за руку, и Накахара его рывком поднимает, улыбаясь в ответ; ладонь задерживается в ладони, пальцы дрожат едва-едва, скорее даже трепещут, а после Накаджима смущённо отдёргивает руку, бормоча, что рад встрече. Тихо смеясь в ответ и говоря, что ему только в радость, мафиози кивает на галерею и начинает подниматься вверх по ступеням. Ладно Ацуши — он-то мальчишка, совсем ребёнок по сути своей, но Чуя никак взять в толк не может, почему он сам мнётся и путается в словах и слогах, точно впервые влюблённый малолетка. Накахара старается держаться спокойствием, отдавая билеты на входе в галерею, а пальцы предательски подрагивают, хоть и едва-едва. Косой взгляд в сторону Накаджимы — тот стоит рядом, руки за спину деликатно заложив, и скользит глазами по сторонам, осматривает наружность галереи с детским неподдельным интересом. Раньше мальчику в таких местах бывать не приходилось: у приюта доход небольшой, у Ацуши его и вовсе не было даже намёком, а в подобные места за бесплатно не пускают. Вот и в чём смысл искусства да хвалёной культуры, если прикоснуться к ним можно лишь за звонкие монеты? В залах многочисленных прохладно и пахнет стылым камнем — Накаджима морщит нос и издаёт слабый звук, будто чихает, тем напоминая щенка или котёнка. Чуя улыбается — мальчишка в его восприятии до преступного милый. Они бредут вдоль стен, обременённых тяжестью массивных рам и запертых в них полотен, и Накахара подмечает, что взгляд у Ацуши чистый и открытый, такой честно-восхищённый, что становится даже не по себе, потому что смотрят так только дети, да у тех подобное уже редкость. Они не разговаривают, просто смотрят картины вместе, идя так близко, что соприкасаются плечами, нежными мазками задевают кисти друг друга и тут же разводят взгляды, подавляя кое-как неловкие улыбки и обмениваясь выдохами, чуть более громкими и дрожащими, чем привычно. Сглатывая и облизывая губы, когда в очередной раз невольно притирается к своему спутнику плечом, Накаджима замечает, что ему нравится пейзаж, около которого они только что прошли, и голос его взлетает под высокие галерейные потолки, звуча почти что испуганно. Чуя оборачивается и с интересом на ту картину смотрит — ничего примечательно, если бы он высказывался честно, просто беседка посреди сада и девушка, изящно клонящая голову, вышивая, но полотно это понравилось мальчику, тут же в глазах Накахары приобретая особенную прелесть, неуловимое волшебство. — Мне тоже кажется, что она красивая, — на множество тонов тише произносит молодой человек, впервые за их пребывание на выставке осознанно тронув руку Ацуши своей и с тягучим наслаждением наблюдая, как розовеют щёки того. Это их единственный разговор — дальше вновь изучают полотна в молчании, лишь прислушиваясь к вздохам друга друга и иногда позволяя обменяться быстрыми взглядами, напоминая маленьких пугливых птиц, что не знают, как одна к другой подступиться, пытаясь разобраться, возможно ли для них вообще сблизиться. — Давай потом поужинаем ещё раз. Вдвоём. Я выберу ресторан, — в конце их прогулки, уже стоя за порогом галереи, предлагает Чуя отрывисто, пряча ладони в карманах и зная, что это придаёт его предложению этакой небрежности; на деле же он сжимает нервно кулаки, скрещивает пальцы, ощущая чуть ли не физически, как страх отказа пожирает его изнутри. Мысленно молодой человек уже примеряет на лицо маски безразличности, если его сейчас отвергнут, подбирает возможный ответ, что не покажет, как Накахару задели, и это всё почти рвётся наружу, когда Ацуши, улыбаясь робко, но вместе тем очевидно радостно, говорит, что был бы рад. В сознании Чуи сейчас внезапно начинает дуть ветер, взъерошивая и колебля эстетично волосы мальчика, пока тот улыбается, сверкая такими красивыми и добрыми глазами, и заправляет за ухо прядь — не считая отсутствия малейшего колыхания воздуха, всё вообще-то так и есть сейчас. Ужин назначается на пятницу следующей недели, и в груди с животом у Ацуши возникает щекотный трепет ещё в день договорённости — он буквально летит домой, а голова кружится, и мерещится, что сейчас упадёт с плеч, или сам мальчик рухнет прямо на асфальт, нагретый солнцем, разбрасывая руки в разные стороны и хохоча, а потом свернётся клубочком, мурлыча от того, как счастлив. Порыв то смеяться, то плакать, то кричать разрывает, расщепляет на мельчайшие частицы — он любим, он нужен, он желанен! Мальчик обнимает себя за плечи, потому что чувства, растущие в нём, необъятные, сильные, способные выломать рёбра, разливаясь безграничным счастьем по улицам и накрывая всех горожан с головой. Это просто какое-то сумасшествие — Накаджима не возвращается домой, парит почти что над землёй, мечтая разлететься брызгами своей радости, впитываясь в кожу других людей, чтобы они хотя бы в малой доли ощутили это головокружение, такое фантастическое и даже нереальное. Уже к сумеркам звонит Дазай, спрашивая, куда мальчишка делся — тот со смехом и речью невнятной от желания вопить о своём восторге, обещает, что скоро вернётся, и появляется спустя минут пятнадцать, прижимая ладони к солнечному сплетению. Накрывающий стол к ужину Осаму спрашивает, болит ли, и Ацуши снова смеётся: «Болит, Дазай-сан, очень болит, потому что такую окрылённость только боль может в полной мере описать». За едой мальчик ёрзает на стуле, не спуская с губ улыбку, и ест в пол-аппетита — Дазай прикладывает ладонь тыльной стороной к его лбу, усмехаясь, и замечает, что опасается, что Накаджима заболел. Тот отмахивается и не особо смешно шутит, зато хихикает так заразительно, что его подхватывает мужчина, теперь так обыденно потрепав по голове и велев доедать. У них привычкой стало после ужина сидеть в гостиной; пока Осаму читает, мальчик устраивается рядом, положив голову ему на колени и поджимая ноги, точно котёнок мурлыча чуть слышно. Его рассеянно поглаживают по макушке, проходясь пальцами за ухом, а затем лёгкой дробью переходят на затылок, после ласкают шею, медленно проводя подушечками вверх, до линии роста волос, а там разделяя их на прядки. Прикрывая глаза, в полудремоте, Ацуши довольно рассказывает, как прошла их прогулка с Чуей. «Свидание», — со смешком поправляет Дазай, и расслабленно-сонный мальчик его не одёргивает, просто бормочет себе под нос, укладываясь поудобнее и подкладывая руку под голову — оставшаяся от уличной жизни привычка, так спать на земле было хоть немного, а мягче. Попутно Накаджима делится тем, что мафиози его на ещё один ужин пригласил, и засыпает, уже не видя, как собеседник сужает глаза, шепча: «Вот и отлично». Просыпается мальчик под короткий телефонный писк сообщения и, глянув на экран, тут же прячется под одеяло обратно: ему написал Чуя, и это будоражит, тут же сбрасывая налёт сонливости. Ацуши прикусывает уголок подушки, спешно печатая ответ и несколько раз промахиваясь мимо нужных клавиш, чертыхается, исправляя, и пытается унять самого себя, не переживать так, потому что не хочет быть таким безнадёжно очарованным Накахарой. Тот факт, что молодой человек отвечает почти сразу же, вызывает учащение пульса; Накаджима облизывает губы, вчитываясь, и печатает новое сообщение, вместе с отправкой откидываясь на постель и жмурясь блаженно. Эту переписку они ведут всю неделю до долгожданной пятницы: Чуя выпытывает у мальчика все подробности его скучных, по мнению самого Ацуши, дней, и жалуется на то, что в последнее время мафиози выполняет пустые и бессмысленные поручения. А ещё он тактично опускает все едкие замечания в сторону Дазая, уяснив уже, что мужчина этот для мальчишки значит катастрофически много, будучи чуть ли не центром вселенной Накаджимы. Ацуши засыпает и просыпается с телефоном, боясь пропустить любую весточку от Накахары, радуясь любой строчке, а особенно — фотографиям. Пятничным утром мальчика поднимает Дазай, буквально вытряхивая его из одеяла и бодро заявляя, что нужно готовиться, и тот факт, что ужин лишь в семь вечера, мужчину не волнует. Он волочет сонного, ничего не соображающего Ацуши в душ — осознаёт тот происходящее лишь когда ледяные струи обрушиваются сверху, вырывая из груди испуганно-яростный крик. Против воли и терпя многочисленные фырканья напополам с сопротивлением, Осаму его вымывает от и до — кожа после душа у мальчика становится порозовевшая, чуть саднящая, а ещё поразительно мягкая. Его вытирают насухо, и Накаджиме кажется, что его точно куколку готовят к балу, наводя весь этот лоск. Ещё он не понимает, зачем всё это Дазаю, который подбирает для мальчика одежду, выглаживая её до безупречности, пока Ацуши сидит на постели, обмазанный какими-то то ли маслами, то ли кремами — не особо разбирается и желанием не горит. Тонкие пальцы ловко завязывают галстук, и мальчик кривится — терпеть не может эту удавку, — а Осаму посмеивается, щёлкая его по носу и говоря, что так надо. «Ваше второе свидание очень важно», — произносит как-то поучительно, расправляя рубашечный воротник, и на этот раз Ацуши огрызается, на мгновение впадая в растерянность от подобного заявления, а потом фыркает, что это просто ужин. — Чуя не приглашает кого попало, — мужчина проводит рукой по щеке Накаджимы ласково, и тот рефлекторно ластится, прикрывая глаза и потираясь о ладонь, а Дазай по-прежнему сравнивает его с котёнком, улыбаясь. — Чуя добрый, и ты ему нравишься. Я-то знаю, — хихикает, щуря лукаво глаза, однако мальчик на это внимание не обращает, доверяя Осаму прямо-таки беззаветно. К вечеру он готов полностью — мужчина лишь пылинки последние сдувает, обводя поглаживаниями его узкие плечи и провожая до выхода, наставляя наиграно-строго. Ацуши угукает себе под нос, автоматически кивая и торопясь поскорее к месту встречи — фонтану на главной улице, — где Чуя уже ждёт, сидя на бортике и голову рукой подпирая. Встречает он мальчика лучезарной улыбкой, слишком искренней, чтобы не броситься к Накахаре бегом. В этот раз они оказываются в маленьком ресторанчике у пристани, где пахнет солоно-горьковато морем, и воздух кажется плотным, с трудом вдыхаемый, но такой восхитительный. Сидят в зале на втором этаже, у открытого окна, откуда видна синяя морская гладь, в самом далеке сокрытая молочной дымкой; Ацуши кусает губы и водит пальцем по строчкам меню, торопливо перелистывая страницы и делая заказ, а Накахара, при этом неотрывно на него смотрящий, нервирует ещё больше, заставляя заикаться и теряться в словах, запинаясь. Свой заказ молодой человек озвучивает меньше, чем за минуту, даже не заглянув в меню и тепло улыбаясь официанту — Накаджима завидует такому самообладанию. Ему не то что бы некомфортно, скорее боязно, что сделает что-нибудь не так или глупо себя покажет; искрящиеся голубые глаза напротив, как назло, смотрят чересчур пристально, вгоняя в краску. Чуя отводит взгляд лишь когда вино приносят — на этот раз белое полусухое — и пробует его, а мальчик зависает, не отрывая зачарованного взора, когда мафиози изящно пригубляет из бокала, быстро проводя языком по губам и чуть дёргая кадыком, сглатывая. Даже это, чёрт, возьми, выходит у него красиво. Одобрительный кивок головой — официант, элегантно бутылку одной рукой держа, разливает вино по бокалам и удаляется, не забывая зажечь витую свечу, от которой пахнет сладко-сладко ванилью. Ацуши комкает край скатерти; в прошлый раз был Дазай, подобно воздушной подушке между их неловкостью и неумением держаться, а теперь повисает молчание, такое странно-обыкновенное уже в их общении. Язычок пламени трепещет и изгибается, пытаясь увернуться от пальца усмехающегося Накахары — он пытается дотронуться до огня, а тот не желает этого. Спешный, дёрганый глоток вина делает мальчик, стукаясь зубами о стекло; на языке скачут бессвязные звуки, которые хочется превратить в предложения и складную беседу, вот только Накаджиму этому никогда не учили: приходится ляпать первое, что на ум придёт. Вопрос о том, часто ли молодой человек в этом ресторане бывает, такой же неожиданный, как и в прошлый раз об апельсинах. Тихий смех в ответ позволяет Ацуши смущённо улыбнуться, отпуская наконец скатерть и разглаживая её. Они негромко переговариваются, обмениваясь фразами, не имеющими никакой логической последовательности, не обременяют себя цепочкой разговора и сменяют темы, точно картинки в калейдоскопе. Иногда прерываются на паузы, играя почти как в гляделки, только правилами нужно посмотреть на собеседника так, чтобы он не заметил, а если попался — вспыхивай румянцем и поспешно отводи взгляд. Мальчик восторженно мычит, пробуя принесённое блюдо — кусочки буквально тают во рту, и захотелось прижать молитвенно руки к груди, так было вкусно и хорошо. Город заполонён огнями, когда они выходят на улицу, сытые и немного пьяные от восхитительного вина — у мафиози вкус в спиртном всё же лучше, чем у Дазая. Вдоль дороги ровными линиями тянутся круглые жёлтые фонари, и Ацуши запрокидывает голову, щурит глаза, размышляя о том, что город их вечером выглядит так уютно, что не страшно затеряться в нём, хотя, может, это пока мальчик опьянён волшебством, что творится вокруг него. Стоящий позади Чуя берёт его за руку — в разы смелее, чем это было в картинной галерее, — позволяя себе сжать маленькую мальчишескую ладонь; у Накаджимы в отклик на этот жест ток мурашками проносится по спине, и он даже вздрагивает, сжимая пальцы в ответ. На предложение проводить до дома мальчик кивает поспешно робко и осторожно, точно разрешения спрашивая, переплетает их пальцы. Становится так тепло — это чувство начинает струиться по телу, заполняя каждый сосуд и качаясь сердцем вместо крови. Почти прогулка под луной, разве что ночное светило закрыто плывущими размеренно облаками, и теперь его заменяют фонари. У домашних дверей Ацуши топчется и переминается с ноги на ногу, опущенным взглядом изучая собственные ботинки и как бы мыкаясь туда-сюда, не зная, как завершить вечер. В голове пусто — прощальные слова на ум не идут, может, потому что мальчику просто не хочется их произносить, и Чуя, кажется, понимает это в той же мере. Расстояние между ними преодолевается в два шага, и ладони, шершавые от постоянного использования оружия, ложатся на щёки Ацуши. И это так правильно. Мальчик хватает воздух ртом, и тогда же его губы накрывают поцелуем — мягким, неторопливым, точно пробующим. Всё существо Накаджимы в этот миг взрывается трескучими искрами и переливающимися блёстками; он хватается за плечи молодого человека, пытаясь удержаться на слабеющих с каждой секундой ногах, и позволяет чужому языку изучающе скользнуть в рот, щекотно касаясь самым кончиком нёба, а чужим зубам задеть нижнюю губу, слабо прикусывая её. — Следующий ужин будет у меня дома, хорошо? — выдыхает Чуя в приоткрытый рот мальчишки, ощущая волнительную дрожь его губ и то, как вздымается грудная клетка в попытке восстановить дыхание. Ацуши кивает, точно во сне, не соображая. Ацуши вновь думает, что, возможно, всё с ним происходящее таки сон — слишком прекрасно. Когда с лукавой насмешкой, несмываемой с губ, Дазай спрашивает, переспали они уже или нет, Накаджима краснеет до самых корней волос, задыхаясь в смущении, и из груди вырывается лишь невнятное бухтение, пыхтение и сопение, потому что вопрос это чертовски сложный на самом деле. Они с Чуей делили его постель — переплетались тугими узлами рук и ног, вжимаясь друг в друга и жадно ловя смешивающиеся выдохи, смазано мокро целовались, неловко стукаясь зубами и кончиками носов, а ещё, сглатывая, обмениваясь чуть обозначенными улыбками, тёрлись телами, нагревая кожу обоих, раскаляя и без того горячую. Мальчишке позволялось касаться Накахары как ему заблагорассудится, и сердце скакало по всей площади грудной клетки, вбиваясь душащим комом в горло затем, потому что смотрел Чуя с искренним, чистейшим любопытством и глаза искрились, не отрываясь наблюдая за робким Ацуши, трогающим молодого человека так, словно боялся сделать что-то неправильно и получить за это удар. Накахара в безмолвном ответе, полном позволении зарывался пальцами в лунно-светлые волосы мальчика, перебирал их, пропуская прядки сквозь, и шептал смущающе ему на ухо, что Накаджима невероятен, и тем самым заставлял алеть, задыхаясь и хватая ртом воздух. Поцелуи не спускались ниже линии пояса, хотя Ацуши податливо, почти раскрепощённо разводил колени, вздрагивая чувствительно всем телом и хныча почти что. Чуя распылялся на ласки — поглаживал спину, стройные ноги и худые бока, оцеловывал узкие, фактически детские плечи, аккуратную линию челюсти, щёки, и оттягивал юную нежную кожу ключиц, оставляя на чуть обозначенных выступах косточек алые, со временем синеющие следы. Влажные следы поцелуев оставались на бёдрах мальчика, на их внутренней стороне, но не слишком высоко — Накаджима почти захлёбывался, срываясь на смесь писка и сдавленных стонов, когда молодой человек осмеливался касаться бегло губами тазовых косточек, поглаживая кончиками пальцев испуганно втянутый живот Ацуши. Нежность нагревалась постепенно, неторопливо, даря мальчику время привыкнуть, проглатывая страх и обращая его в простую робость и смущение. Накаджима кусал до болезненного губы, выгибаясь — в теле возникла сладкая ломота, истома, сплавляющая пышущий жар из груди вниз, в живот, стягиваясь там узлом, от которого сводило мышцы, заставляя не просто стонать, а скулить, сгорая. Жар спускался ещё ниже, меж бёдер — Ацуши стискивал теперь уж ноги, обнимая Чую за шею и притесняясь к нему всем телом, стремясь соприкоснуться с молодым человеком всем эпителием, чтобы слиться, раствориться в пламени, что металось под кожей у Накахары, да и у самого мальчика. Было горячо, с мокрыми чмоканьями на шее, затылке, плечах и спине. Чужие — нет, совсем уж родные пальцы — придерживали за бёдра, помогая двигаться, те же ладони оглаживая бока, лаская, а губы — тоже родные, такие желанные, что хотелось под их поцелуи подставляться, — собирали мелкую россыпь мальчишеских слёз, собравшуюся в уголках глаз. — Тебе больно? — голос Чуи физически ощутим, вибрацией касаясь уха и задевая его мазком поцелуя. Ацуши качнул головой, заводя руку назад и скользя кончиками пальцев по лицу молодому человеку, благодарно за нежность, ласку, любовь поглаживая и шепча сбивчивые слова этой признательности и признаний. Язык у Ацуши не поворачивается сказать, что они переспали, потому что на самом деле они просто нежились, ласкались, играясь точь-в-точь как новорожденные котята, неуклюже стараясь поймать друг друга, также испуганно цепляясь за чужие-родные руки, перебирая пальцы и сжимая ладони. Пожитки Ацуши так мультяшно умещаются в один узелок, когда мальчик перебирает в пальцах тканевые лепестки, и завязывает его потуже, вздыхая с затаённой грустью. Взгляд пробегается по стенам, в которых он спал и жил столько времени, и сердце стягивает тоска, толстыми шерстяными нитями успевшая его оплести. — Мы куда-то собрались? — вопрошает Дазай, возникая по обыкновению своему бесшумно в раме дверного проёма, хотя Накаджима думает, что просто в отношении этого мужчины невнимателен, потому не слышит его шагов и ритма дыхания. Плечи вздрагивают, спина резко выпрямляется и разве что не струной натянутой звенит, и мальчик смотрит как-то виновато, чуть дёргая губы в извиняющейся улыбке. — Чуя-сан предложил мне переехать к нему, — на коленях, на которых Ацуши сидел, остаётся домашняя ковровая пыль; мальчик отряхивает её неловко одной рукой, закусывая губу, и становится легче от того, что Осаму исчезает из поля зрения, от этого же и чувство вины немного притухает. — И ты уже всё решил, — заключает мужчина, оглядывая Накаджиму, что тут же стыдливо сжимает свой узелок. Извинения выходят какими-то скомканными, и чувствует себя мальчик уныло, помято, точно его как следует свернули в пару раз, а потом расправились небрежно. — За что ты извиняешься? — смеётся Дазай, так дорого сердцу проходясь ладонью по его макушке и трясь кончиком носа о висок Накаджимы. Становится снова больно — почему-то эти два счастья, в жизни мальчика случившиеся, прошиты этими нитками боли, не острой, но такой протяжной, ноющей. Ацуши лбом мужчине в плечо упирается, тяжело вздыхая, ощущая себя так паршиво, будто предаёт своего спасителя и благодетеля. — Всё в порядке, — щека мальчишеская награждается поцелуем, по сути простым прикосновением к коже, но Накаджима всхлипывает, чуть улыбаясь. — Ты заслужил быть с Чуей. И счастья. Что, впрочем, одно и то же, — снова тихий смех. Выдох «спасибо» выходит благоговейным, Ацуши готов Дазаю на шею броситься, обнимая и вкладывая в то всю свою привязанность и любовь. Шутя, что любит кольцевые композиции, мужчина подхватывает его на руки, перенося через порог квартиры и бережно ставя на землю. Они обмениваются взглядами — далеко не последними в этой жизни, но завершающие в роли сожителей. В роли своеобразной семьи. «Я уже подъехал. Жду» — пишет мальчику Чуя, и как раз затихает шорох шин по асфальту. Махнув рукой и улыбаясь широко, Ацуши подбегает к машине, думая, что жизнь всё же лучше сна.