Красавица

Они встречаются в баре, каким-то непостижимым образом оказавшись в нём одновременно — не иначе, судьба решила неслабо так угореть с Мирона. — Я тебя не обижу, красавица. В пьяном взгляде Славы — ни капли лжи. Не обидит, хороший мальчик, будет принцем на одну ночь. Мирон устало прикрывает глаза и отпивает из бокала. — А волосы — разве оно главное, а? — Слава неловко взмахивает рукой, даже чуть повышает голос, чтобы выразить несогласие с общепринятыми стандартами красоты. — Это всё херня полная! На них оглядываются, кто-то заинтересованно тянет телефон из кармана, поэтому Мирон резко дергает Славу на себя, и усаживает на стул рядом. Карелин довольно улыбается и отпивает пиво из бутылки с таким лицом, что всё это начинает выглядеть как на редкость идиотская попытка показать свою крутость. Окси фыркает, раздраженно постукивает пальцами по барной стойке, а затем морщится. — Слава, ну вот какого хуя тебе именно до меня доебаться надо? — спрашивает он, даже не надеясь на адекватный ответ. — Ты же уже в говно. Иди домой. Славина улыбка становится еще шире, он наклоняется на стуле к Мирону, щурится близоруко — скорее, чтобы сфокусироваться — и восхищенно вздыхает, обдавая мощным запахом перегара. Мирон морщит нос и брезгливо прикрывает лицо ладонью. — Пиздец, — улыбка напротив даже не думает пропадать. — Славка, давай я тебе вызову такси? Прямо вот побуду благотворителем. Для пьяного в сопли человека у Карелина поразительно четкая координация и быстрая реакция. Чужие пальцы сжимаются чуть выше локтя, Мирон тихо охает, от неожиданности скорее, и подается навстречу Славе. — Только если с тобой, красавица. И попробуй откажи, глядя в эти честные сияющие глаза. Слава вообще вне баттлов выглядит как на редкость любвеобильный щенок, которому дай только к кому-нибудь поластиться. Мирон вспоминает его взгляды в перерывах между раундами и чуть ежится от нахлынувших эмоций. Казалось бы, чего такого — сотни и тысячи людей смотрят на своего кумира с восторгом и обожанием; каждая первая, что попадала в постель к самому Оксимирону, выглядела счастливой дурочкой. Но Слава — не дурочка. Слава — взрослый и далеко не глупый мужик. Но в его глазах — странное до одури восхищение. Странное и ненормально приятное, пускай Мирону невыносимо себе признаваться в этом. С чего его вообще заботит этот нескладный длинный пацан в теле взрослого? С чего ему нравится внимание щенка — такого здоровенного, лохматого щенка блохастой дворняжки, который всё никак не угомонится в своих игривых попытках укусить взрослого зубастого пса. «Который проиграл в этой несерьёзной возне» — подленько напоминает подсознание, и настроение портится просто мгновенно. Оно и до этого было не шибко на высоте, но теперь пьяные подкаты Славы встают поперек горла. — Гнойный, у тебя друзей нет? — спрашивает Мирон, старательно отводя взгляд от враз погрустневшего Славы. «Как будто пнул щеночка» — да что это за невыносимые ассоциации? — Не зови меня так, Мирон Янович, у меня и имя есть, — Слава чуть подается вперед, чтобы поймать взгляд Мирона, несмело улыбается. — Или ты забыл? Сука. Эти блядские грустные глаза. Эта блядская заискивающая улыбка. Нахуй, нахуй всё! — Значит, узнал всё-таки? — Мирон иррационально раздражается, хотя еще пять минут назад его бесили тупые подкаты. — Теперь пойдешь уже искать бабу себе? Слава пожимает плечом, тяжело, устало вздыхает. Мирон играет желваками, ожидая, когда его уже оставят в покое и дадут расслабиться. Пауза затягивается и как-то плавно перерастает в совместную молчаливую попойку. — Поехали ко мне? Мирон вздыхает так тяжело, будто на его плечи легли все тяготы мира. Слава снова улыбается широко и дурашливо, склоняет голову набок и ждет ответа. А вот хуй. Пусть ждет, пока Мирон докурит. — С чего бы мне ехать с тобой в твою халупу, Слава? — Потому что с кем-то другим тебе туда ехать — слишком странно? Мирон морщится как от навязчивой, тупой зубной боли, что ему однажды довелось испытать. — Юмор — не твоё, Слава. Просто нет. Слава пожимает плечами, но улыбка на его лице всё так же широка. Он делает шаг по направлению к Мирону, потом еще один, поменьше. И продолжает, пока не притирает его к стене, чтобы уж точно вызвать вопросы у случайных прохожих. Замечательно будет, когда такой же пьяный борец за традиционные ценности доебется до пьяного Славы. — Так, блядь, отойди на метр, Слава, не вынуждай меня тебя трогать. Слава опирается рукой на щербатую, явно грязную стену, и наклоняется к уху Мирона, будто собирается рассказать свой секрет. — А на баттле ты сам проявлял инициативу. Мирон хочет толкнуть Славу от себя, потому что это уже нихуя не смешно, нихуя это не игрушки — в этой фразе, в этом голосе нет ни капли шутки. Его не раз так снимали в клубах в Лондоне — вернее, пытались снять — таким вот тоном. И соотносить это со Славой пиздец как ненормально. Мирон очень хочет сделать хоть что-нибудь, чтобы показать, что он не заинтересован, однако он молча курит прямо в лицо Славе. Тот глупо моргает, когда дым попадает в глаза, но сохраняет установившееся расстояние между ними. — Мирон Янович, поехали ко мне, а? Мирон опускает веки, мысленно прокручивая варианты ответа. Его начинает потихоньку раздражать сам факт того, что появились варианты. — Зачем, Слава? Что нам вдвоем делать? Слава поднимает брови, что придает его лицу крайне удивленное выражение. — Как что? Ебаться! Ну, он хотя бы не пытается врать. Утро встречает Славу невыносимой головной болью и ощущением пустыни во рту. Он со стоном переворачивается на бок, слепо шарит по простыни в поисках телефона, а потом понимает, что кроватка у него как-то великовата. Правый глаз открывается почти сразу, левый посылает в мозг жгучую волну боли — и, казалось бы, почему именно он? Стена напротив кровати слепит своей белизной, поэтому и без того гудящая голова, кажется, начинает трескаться где-то в районе темечка. Слава медленно, очень глубоко вздыхает, стараясь унять накатившую тошноту. Что может быть хуже, чем наблевать на пол у какой-то богатенькой девчонки, которой можно еще разок присунуть? Слава, правда, не помнит ровным счетом ничего из прошлого вечера, не помнит каким образом ему, ужратому в говно, удалось подснять женщину, которой хватает бабок на такую стильную хату. Однако, раз уж судьба ему улыбнулась — надо выжать из ситуации всё. И где-то в тот момент, когда Слава с дурной улыбкой размышляет о том, как круто можно провести сегодняшний день, в комнату входит Мирон с дымящейся кружкой. И одновременно с этим, Слава как-то охуенно резко вспоминает события прошлой ночи. — Я вижу, ты уже вернулся в мир живых? — спрашивает Мирон, чуть приподняв брови, и его лицо как всегда буквально излучает превосходство. — Я думал, что сдохнешь. Слава не отвечает, просто глазеет на одетого в одни спортивные штаны Окси, и машинально перебирает в голове все сценарии, где он мог оказаться в постели Мирона. Картина получается не особо жизнерадостная. — Мы же не ебались? — безнадёжно спрашивает он, тоскливо отмечая взглядом свежий синяк на груди Мирона. — Не? Окси не отвечает, но очень многозначительно улыбается. И, когда Слава пытается встать, он понимает почему. — Пиздец! — в голосе Карелина, кажется, всё отчаяние мира. — Пиздец! Пиздец, Оксанка, ты охуел совсем? Мирон весело фыркает, и отпивает из своей огромной кружки, неотрывно следя за переживающим своё открытие Славой. Тот стонет сквозь стиснутые зубы, не от боли, а от унижения, от того, что подставил задницу этой высокомерной суке, и ведь теперь не отмыться, не очиститься. И главное, Слава бы доверил свою задницу Ване там, или Андрюхе, но вот такой расклад — это плевок в душу. — Ты хотел ебаться, Слава, я тебе дал ебаться, — Мирон чуть приподнимает уголки губ, но в глазах его все то же нечитаемое выражение. — Я виноват, что ты смог только на спине лежать и ноги раздвигать? Слава чувствует, как по лицу расползается противный румянец, заливает щеки и лоб, переходит на уши и плавно опускается на шею. Дурацкие, вот совершенно ненужные воспоминания вовремя всплывают в мозгу, и от них по хребту ползут мурашки. Слава тянет безучастного, даже немного сонного Мирона на себя в такси, и неловко тычется губами за ухом, привлекая взгляд немолодого таксиста. Слава рассказывает, как Мирон хорош собой, и все, кто этого не видит — слепые уебки, на что получает тихий смешок и почти ласковое прикосновение к лицу. Слава вылизывает чужой рот на входе в подъезд, прямо на пороге, чтобы любой поздний прохожий или жилец, спустившийся по своим делам, их обязательно увидел. Слава нетерпеливо стягивает с Мирона уже порядком помятую рубашку, и не перестает рассказывать, как его возбуждают жиды без титек и с хуями. Слава тянет Мирона на себя, и стонет ему в рот «пожалуйста», даже не задумываясь, о чем просит. Слава в настоящем закрывает глаза рукой, и тяжело, обреченно вздыхает. Хуже всего та часть, где Слава из прошлого говорит «Я тебя люблю, Мирон Янович» прежде чем вырубиться. И если для Окси он спишет это на конкретно угашеный мозг, то для себя эту хуйню оправдать будет куда сложнее. — Тебе чай или кофе? — вопрос доносится будто сквозь плотную пелену. — Слава, алло, я не каждый день такой добрый. Мирон качает головой, и осторожно проводит рукой по спутанным темным волосам, чуть зарывается пальцами, расправляя пряди. Иногда можно позволить себе маленькие слабости и побыть немного вот таким. Без обычной брони. Взгляд Славы, поднятый от простыни, больной и затравленный — от этого становится не по себе, как-то горько и неловко. Правильно, вчера он был пьян, сегодня трезвый и прекрасно понимает, что они оба сделали. Только себя он не контролировал, а вот Мирон мог все остановить. Но не стал. — Я не собираюсь рассказывать никому. Бобёр, выдыхай, — за беспечностью можно скрыть не вовремя проснувшуюся обиду. — Хотя это не у тебя будут проблемы, если что. — Я думал, ты уже всем своим рассказал, что выебал Гнойного. Матч-реванш организовал. — Слава трет лицо, и выглядит уже повеселее, однако настороженность из взгляда никуда не исчезает. — А ты вот какой, с честью, оказывается. Мирон честно считает про себя до десяти, чтобы не устроить скандал. Хотя, если уж быть откровенным до конца, сам он в эту хуйню вляпался, никто насильно не тянул. — Да, Слава, — говорит Мирон холодно, отсчитав нужное количество цифр. — С честью. Собирай манатки и вали нахуй из моего дома. Слава, может быть, и дурачок с виду, но на деле — далеко не идиот. Он поднимается с кровати, чуть слышно охнув, и подходит к окаменевшему Мирону, неловко проводит пальцами по руке, будто пытаясь лаской задобрить. — Эй, я просто пошутил, ты чего сразу надулся, Окси? Мирон сжимает зубы так сильно, что тянет в висках, и смотрит в глаза Славе долго-долго, и Слава чувствует, как его препарируют, лезут в самую глубину, куда никому не стоит попадать. И не может прервать этот ненормальный зрительный контакт. — Ты хотел меня, Слава, — холодно, почти безучастно говорит Мирон, не отрывая взгляда. — Разве что из кожи не вылез, чтобы привлечь мое внимание. Привлек. Твоя внутренняя фанатка получила не просто автограф, а пропуск в вип. Он прерывается, чтобы вздохнуть, и Слава неловко отступает, не морщит лоб, не желая дослушивать поток унижений. И самое противное, что Окси прав до последнего слова. — Кумир выебал девочку Сонечку, и девочке пора домой, — наконец выплевывает Мирон, и кривит губы. — В её серую и скучную жизнь. Слава мог бы переебать ему. На самом-то деле, он крупнее и массивнее, что сможет сделать тощий Оксимирон? Заорать разве что, обругать ещё, лежа на спине с разбитым ебалом. Слава думает, что можно просто дать обидного леща, чтобы вернуть эту принцессу на землю, даже поднимает руку, но вместо пощечины проводит ладонью по чуть отросшей щетине на чужой щеке, и наклоняет голову к плечу. — Тебя хоть кто-то любил, Окси? Мирон хмурит брови, уходя от контакта, но отодвигаться дальше некуда — за спиной стена. Чашка в руках мешает оттолкнуть чужую руку, и можно было бы бросить её на пол, но как-то жалко и обидно из-за такой хуйни разбить хорошую вещь. Поэтому Мирон подносит её к губам и медленно отпивает одновременно с тем, как Слава опускается на колени. Его поведение так не вяжется с обычным балагурством и дурашливостью, что всё происходящее кажется дурным сном. — Скажешь, что Соня Мармеладова отсосет за мармеладку? — хрипло шепчет Мирон, как-то растеряв весь пыл. Слава качает головой, и тянет его спортивки вниз. — Слава отсосет просто так, — в его голосе нет обиды или насмешки. — Потому что кумир трахнул его внутреннюю фанатку. Мирон честно ждет, что ему понравится вот это зрелище — Гнойный, который его унижал и продолжает унижать, стоит на коленях, по своей воле смотрит снизу вверх, а что-то не вставляет. Ни морально, ни физически. — Не надо, — голос срывается, это же просто пиздец. — Вставай. Я знаю, что ты любишь чай. Слава пьет свой чай молча. Наверное, образ веселого дурачка чуть поистерся в чужой постели, слез слоями и обнажил не такое уж уверенное в себе нутро. Мирон отворачивается от него, как будто смотреть на такое непристойно и неправильно. На периферии маячит образ Славы из прошлой ночи, его улыбающееся лицо, блестящие от бухла и возбуждения глаза. Мирон почти слышит срывающийся шепот — «Пиздец, Оксанка, я на тебе конкретно кукухой поехал». — А ты спал с Охрой? Вопрос застает врасплох. Мирон искренне улыбается, и опять переводит взгляд на Славу. Тот, похоже, успел завернуться в свой уютный образ, кривит губы в улыбке, смотрит испытующе. — Думаешь, если бы я спал с Ваней, я бы привел тебя сюда? — Окси пожимает плечом и опирается локтями на стол. — Нет, не сплю. И не было ни разу. Слава кивает, как будто что-то для себя подтвердил, но по его лицу видно, что он собирается задать этот же вопрос про всех остальных из команды. — Нет, я не спал с Порчи, и с Баширом я не ебался, вообще не ебусь я с мужиками, — Мирон фыркает, видя удивленное лицо Славы — непонятно, его удивляет то, что Мирон угадал его мысли или факт того, что тот не трахается с мужиками. — Интересные у тебя фантазии. — А с Шоком? Мирон осекается, даже чуть отшатывается, и в его глазах появляется это неприятное, холодное выражение. Слава морально готов, что его нахуй выпихают из квартиры в одних труханах, и, собственно, будут правы. Однако Окси вдруг сгорбливается, сжимается разом — и медленно выдыхает. — Мне нужен был кто-то, кто меня понимает. — Мирон выдавливает эти слова с усилием. — Дима понимал. Слава не задает дополнительных вопросов. Понятно, что это не ответ, но Слава — не полный идиот, чтобы уточнять подробности. Правда, резко появляется непреодолимое желание поездить по роже одному определенному человеку. Но, наверняка, Мирону не нужны рыцари в белом плаще. — Прости, — извинение получается легко и правильно. — Не хотел залезть так далеко. Мирон пожимает плечами, нервно отходит к раковине, выплескивает остывший кофе в раковину. Моет кружку долго и вдумчиво, и дергается от того, как Слава прижимается к его спине. — Я тебя понимаю. Мирон качает головой, и вяло улыбается. — Слава, я не нуждаюсь в твоей жалости. Я себя сам заебись могу пожалеть. Слава не отвечает, просто целует за ухом, ведет губами, не позволяя Мирону отодвинуться, удерживая поперек груди. Становится неловко, становится жарко, становится жалко себя почти до слез, каждая пропущенная таблетка улыбается Мирону из прошлого. Он пытается вывернуться из крепкой хватки, а вместо этого оказывается прижатым к столешнице так плотно, что её край врезается в живот почти до боли. Слава проводит ладонью по голой груди, чуть задевает кожу ногтями, и Мирон дергается чуть активней, его не устраивает быть беспомощным, а Слава в ответ давит на его загривок ладонью, укладывает грудью на холодный камень — мурашки ползут по рукам, и дальше по спине и бокам. — Слава, блядь, угомонись. — голос дрожит, но почти незаметно. — Я понимаю, надо отомстить за поруганную честь, но не так же. Слава толкает Мирона между ног, разводит их коленом. И Мирон, даже не раздетый, чувствует себя охуенно беспомощным и совершенно обнаженным. — Я не буду тебе мстить, Окси, что за тупые мысли в твоей умной башке? — Слава сгибается над ним, дышит прямо в ухо, шумно и сбито. — Всё, что мы делаем — мы делаем по согласию, так? Мирон смотрит искоса, поднимает брови — мучительно, домиком — и кивает. — Хорошо. По согласию. Слава кивает, соглашаясь с выводами, и улыбается опять так же, как на том баттле — не просто губами, а ещё и глазами, морщинки в уголках словно подтверждают, что улыбка искренняя. Мирон шумно выдыхает, не разрывая зрительного контакта. Поза, в которой он оказался, вся эта ситуация его беспокоит, его беспокоит факт того, что он позволяет Славе так себя вести. Мирон, ты можешь отпустить себя? Мирон машет головой, насколько позволяет прижатое к столешнице лицо, и мучительно жмурится. Слава вздыхает, и трется носом за его ухом, целует коротко и целомудренно. А ты попробуй. Эти сутки кажутся трипом наркомана. Слава укручивает Мирона в одеяло — тот дрожит так, что зубы стучат, мокрый как мышь и совершенно обессиленный. Приносит чашку с горячим чаем, крепким настолько, что язык вяжет, и осторожно поит со своих рук, потому что Мирон не в состоянии удержать любимую кружку. — Блядь, Слава, у тебя с головой нехорошо. — Мирон откашливается, чтобы голос звучал увереннее. — Сочувствую твоей бывшей и настоящей. Если так ебешься каждый раз, то они настоящие героини. Слава качает головой, но улыбается как обычно широко и честно. — С ними всё не так, Окси, это же ты. С тобой всё как под наркотой. Мирон, наверное, должен быть польщенным, но сейчас его сил хватает на вялую недоулыбку. — Потому что ты угашеный перманентно. Вот и весь секрет. Слава пожимает плечами, ставит чашку на столик у кровати. Мирон подбирается, одновременно боясь и продолжения, и того, что Слава уйдет. Тот деловито прибирается, собирает свою одежду, но не спешит одеваться. Смотрит на Мирона долгим взглядом, и от этого взгляда неуютно. — Конечно, — вздыхает Слава, и обезоруживающе улыбается. — Ясен хуй, что угашен. Тем же, чем и ты, наверное. Мирон фыркает и прячет лицо в подушку. — Я напишу тебе, когда захочу увидеться, — бормочет он в подушку, чувствуя взгляд между своих лопаток. — В смысле… пиши, Слава. В телегу. Слава кивает, пусть этого и не видно, а потом забирается под одеяло и остается до следующего утра.