Родной город

      Сталь. Повсюду только стальные стены, от которых веет острым холодом и которая пахнет смертью. Сами стены темные, а камеры, стены в которых сделаны из такой же стали, отгорожены решетками. Свет здесь холодный, как и все остальное - лампы, которые редко встречались на пути по длинному коридору, горели слабо, давая обзор лишь на метр вперёд. А до следующей идти ещё метра четыре. "Тюрьма?"...       Нет, не тюрьма. Всего лишь психбольница, которая каждую ночь так назойливо снится парню. Каждую ночь он вынужден проходить этот длинный путь в конец коридора. Там его уже ждёт камера, но особая. Не пустая. В ней сидит парень. Парень без лица. Затем, как и всегда, встаёт, и с ошеломлённым видом и волосами, сверкающими золотом и теплом даже на этом мертвом свету, подходит к решетке, по ту сторону которой и стоит парень, которому это снится. - Это ты, да? Это точно ты, точно! Эй, ты слышишь? ЭЙ! - Дальше начинается его неразборчивый крик, такой, как будто в него вселился демон.       Уже на уровне рефлекса сновидец отбегает от решетки, которую трясёт с той стороны златовласый парень. Он рычит, кричит и бьет руками решетку, пытаясь, как и обычно, добраться до спящего. Но отбежав лишь на метра два, он всегда останавливается, слыша то, что всегда заставляет его это делать. - "......."!

***

      Как по сценарию, этот самый парень просыпается в холодном поту и белым шумам в ушах. Каждый. Божий. День. Одно и тоже. А точнее, каждую ночь.       Джон уже все перепробовал - успокоительное, снотворное, психологов... Иногда доходило и до спиртного, но за такие выходки ему уже сильно влетало от собственного отца, который, позже, конечно извинялся, и много раз повторял, как сильно он любит сына, иногда даже пуская слезу. Но Джон поэтому больше и не прикасался к бутылке - страшнее всего были не крики и побои от отца, а родительские слёзы. Особенно, слезы матери. Он её очень любит.       Потерев глаза, Джон сел на кровать. - Снова... - сухо прошептал он и стал осматриваться, настолько правдоподобны каждую ночь были сны.       Нет, все же, никакого сходства с психушкой комната Джона не имеет - да, стены в ней тоже серые, но они явно не из стали. Обычные серые стены, на которые навешено много всяких плакатов с любимыми исполнителями. На стенах иногда мелькали и вырезанные распечатки, на которых красовались всякие архитектурные строения, так полюбившиеся Джону в последнее время.       Также парню не было дурно от серых стен ещё и за счёт большого окна, параллельно которому и стояла кровать Джона. Забавно было так просыпаться - слева - окно, а справа - дверь. Два выхода, только выйдя из одного из них обратно уже не вернёшься. О таких вещах часто думал Джон, просыпаясь.       Впереди, метра на два, стоял белый стол, который играл такую же роль, что и окно. Ну, и домашние задания на нем Джон тоже иногда делал, конечно же. Особенно важные. Остальные не делал. Также положение спасал и ковёр, такой светлый и мягкий, совсем не похожий на стальные полы психбольницы.       Все портило только одно - стоявший слева от кровати старый темный комод, который так не нравился Джону своим цветом - вся мебель в его комнате обязана быть белой. Это спасает от ощущения темноты и скованности. Отвлекает от того, что он - сумасшедший.       Прокрутив это все в голове, как и каждое утро, Джон, успокоившись, встал и подошёл к окну. Занавески со звоном были распахнуты парнем, и снова, вот оно - огромный город, который уже ждёт Джона у себя на улице. Сейчас Джон смотрел на него с высоты птичьего полёта. Конкурентами ему были лишь другие небоскрёбы, но их было немного, и поэтому, полностью успокоившись, Джон направился в ванную, приводить себя в порядок.

***

- М-да... - пробурчал Джон, смотря на себя в зеркало. Копна темных, немного кудрявых, больше, похоже, волнистых волос свисала со лба Джона. Бока у него были не выбриты, но пострижены почти под ноль, по сравнению с волосами на макушке.       Джон, привычно запустив руку с растопыренными пальцами себе в волосы, легким движением от лба к затылку провёл рукой. Челка была убрана назад, но сохраняла объём и открывала вид на два серо - холодных глаза. Джон не любил свой цвет глаз - очевидно, почему. Этот цвет был цветом стали, которую Джон искренне ненавидел.       Привычно хлопнув темными густыми ресницами, обрамляющие холодные глаза, и сморщив такие же, темные, и просто идеально ровные, словно по линейке начерченные брови, парень отошёл от зеркала и побледнел, опять вспомнив сон. Хотя, бледнеть, казалось бы, некуда - кожа Джона и без этого всегда была невероятно светлой.

***

- Джон, уже спускаешься? Завтрак готов, сейчас все остынет, пока ты доползешь! - прокричала Джону, который собирался спускаться по лестнице, его мать.       Рыжеволосая стройная женщина с большими орехово- зелёными глазами и кудрявыми волосами до плеч металась туда - сюда, от плиты и обратно, что -то вытирая, ставя на свои места, доставая и опять убирая на место. Джон притаился на повороте винтовой лестницы, ведущей на второй ярус квартиры, где находится его обожаемая комната и собственная ванная с маленькой кухней и кладовой. Квартира в квартире, так сказать. И если в его части квартиры царит идиллия, и тишину лишь иногда по вечерам, после университета, нарушает музыка, которую Джон слушает через колонки в своей комнате, то тут все просто кипело жизнью.       Нижняя часть квартиры, в отличии от верхней, всегда была шумной, светлой и наполненной остроумными шутками матери Джона, которые звучали звонко. Также она всегда была наполнена запахом кофе и домашнего печенья, которые мать пекла настолько часто, что запах уже, кажется, въелся в стены и никак не хотел оттуда выветриваться. Но, Джону даже нравилось.       Там, внизу, на уютной большой кухне, с окном на всю стену и видом на огромный Нью-Йорк из него, металась мама Джона из стороны в сторону. К столу, за которым уже сидел его отец, и обратно к рабочему месту. Джону было забавно наблюдать, как рыжее пятно мелькает, готовя завтрак, и он сдавленно хихикнул, но достаточно громко, что его было слышно даже на фоне кипящего чайника и постукивающих крышек кастрюлек. - Эй, Мистер скрытность, сидящая на повороте вверху - раздался звонкий голос матери, казалось, на всю квартиру. Джон всегда ей поражался - откуда у неё столько сил так громко и звучно разговаривать, при этом, уже полчаса обслуживая собственного мужа?       Джон резко встал и рассмеялся, будучи разоблаченным. Его мама, в свою очередь, тоже, облокотившись одной рукой в красивую, мраморную столешницу, а другой подперев бок, рассмеялась, аж немного наклонившись вперёд. Джон, быстро перебирая ступеньки под ногами, оказался внизу, в такой любимой светлой кухне и объятиях матери, которая уже так привычно трепала его за волосы. От этого Джону было только смешнее. - Ну все, хватит, хватит, мам, все же хорошо, - сквозь смех пробивались слова Джона.       Мать почему - то сразу отпустила его, и смех постепенно перерос в ненавязчивую улыбку. - Да, все хорошо, - на выдохе сказала мать, но после чего, чтоб подбодрить Джона, сразу же снова растрепала ему волосы, и, аж немного подпрыгнув, снова подлетела к плите.       Отец наоборот вёл себя сдержано, как обычно, попивая кофе из огромной кружки и поправляя очки на носу, не отводя при этом взгляда от газеты. - Утра, пап, - с смехом в голосе произнёс Джон, направляясь на своё место за столом. Отец, все так же поглощённый газетой, приступил к утренней лекции. Он всегда находил, к чему придраться. - Надо говорить "доброе утро", а не "утра", Джон. Что это ещё за "утра"? - басистым голосом прозвучало наставление отца. Джон лишь ухмыльнулся, переведя взгляд на мать. Та всегда его в таких ситуациях поддерживала, точно, как и сейчас. Она что - то помешивая кивнула Джону и улыбнулась.       За длинным, непонятно, зачем, вероятно, от переизбытка денег, стеклянным столом Джон чувствовал себя уютно, но все равно продолжал не понимать, зачем столу такие размеры. Пиров у семьи МакКеллани не бывает, да и гости приходят не часто. Но, если это и случается, то их все равно немного.       Мать вдруг с довольным видом отлепилась от плиты и подала к столу свежие блины, но не надолго она была свободна от хозяйственных забот - она вдруг кинулась в сторону кофе - машины, как обычно, готовя для Джона любимое "американо". Совсем скоро она уже села за стол напротив Джона. - Сегодня столько дел, - произнесла мама Джона, и, повернувшись, посмотрела на часы. - Но для начала на работу бы не опоздать, - улыбнулась она. Отец кивнул, соглашаясь с матерью. - А ты, Джон, не забудь про психолога сегодня. И чтоб никаких выходок, как в прошлый раз. Да и в позапрошлый. Понятно? - он немного спустил с носа очки и из - под лба посмотрел на сына. - Понятно, пап, - хихикнул Джон и принялся завтракать. Жуя очередной блин под фоновые разговоры матери и отца, Джон рефлекторно повернул голову вправо и посмотрел в любимое огромное окно на всю стену.       Нью-Йорк словно и не засыпал - там точно так же, как и вечером, было шумно и интересно. И, хотя, все вроде бы должно быть спокойно, внутри Джона все равно сильно колотилось сердце, ведь вчера он наконец был выписан из больницы, где лежал две недели и ему уже не терпелось снова увидеться с лучшими друзьями - Дейвидом и Каей. Сегодня "святая троица" должна была снова объединиться и начать творить всякие безумные вещи, которые его отец считал ребячеством, а мать, наоборот, всегда была за, при этом ещё с интересом выслушивая рассказы Джона о том, как он провёл время с друзьями.       Закончив завтракать, парень быстро застучал ногами по лестнице и меньше, чем за пятнадцать секунд, уже стоял у своего комода, доставая оттуда уже такие привычные черные брюки и чёрную рубашку в мелкую белую клетку. Также быстро одевшись, парень спустился, и, не так просто попрощавшись с семьёй (а именно потому, что мать спорила с отцом на счёт того, должен ли Джон надевать шарф, заболеет он или нет, точно, как дети), резко перестал чувствовать привычный запах кофе и печенья, как только за ним закрылась дверь.