Такого, как Генри

      Патрик с визгом тормознул возле дома Бауэрсов.       — Ну, бывай, чел. Удачи, — белозубо улыбнулся Хокстеттер и унесся прочь, оставив чёрные следы от шин и столб пыли на дороге.       И вовремя. Буквально через минуту с другой стороны к дому подъехала служебная машина Оскара Бауэрса.       Генри проводил взглядом автомобиль Патрика и услышал рёв двигателя отцовской тачки. Чёрт, как же он не вовремя. Зачем так рано припёрся? Говорил же, что приедет только завтра и то ближе к вечеру, но никак не сегодня. Бауэрс даже не успеет прийти в себя после того, что сотворил с ним Патрик. Оскар скорее всего заметит ухудшенное состояние сына и начнёт выпытывать правду своим «методом», как всегда.       — Как же, блять, не вовремя, — рычит Бауэрс, подбегая к двери запасного входа, и залетает в дом. Обстановка даже не изменилась с его ухода. Дом небольшой, но уютный. Освещение, хоть и не яркое, но придаёт этому месту какую-то комфортную атмосферу.       Генри хватает в охапку некоторые разбросанные перед уходом вещи и, быстро взбежав по небольшой лестнице, «залетает» к себе в комнату. Всё, теперь он вроде как в безопасности, если отец не зайдёт.       Тяжелые шаги Оскара раздались в прихожей. Его появлению дома послужили две причины: его напарник попросил разменяться дежурствами и нельзя было откладывать воспитательный процесс сынули, который вздумал бандитствовать возле школы.       Дурному расположению духа Оскара способствовал ещё и присланный отчёт об успеваемости Генри. Половина предметов была оставлена на осенние пересдачи.       Так что Бутч направился прямиком к сыну и толкнул дверь ногой. Генри тут же вскочил с постели. Разъярённый вид Бутча, бешеный взгляд его глаз, как он при взгляде на своего сына сжимает кулаки, только увидев его жалкую фигуру. Сразу ясно, что опять кто-нибудь из школы настучал о том, что он прогулял уроки, или это всё из-за этого педика Денбро?       Генри опустил взгляд так, чтобы видеть лишь носки отцовских чёрных форменных ботинок. Возможно, не только из-за школьных проблем, Оскар может бить сына и за другие мельчайшие провинности, за его садистское поведение по отношению к другим ученикам. Да, Бутч никогда бы не хотел себе такого сына, как Генри, но никуда уже от этого не денешься.       — Значит, ты у меня умный. Настолько, что считаешь возможным пропускать уроки, — голос Бутча звучит холодно и отстранённо, — и правда, зачем тебе посещать каждый урок, если ты на лету схватываешь, и у тебя сплошные «А» в табеле?       Оскар хлещет сына по лицу отчётом об учёбе.       — Очередные пересдачи, позорище. По трём предметам. И тебя не было в школе, зато ты был на заднем дворе и устраивал безобразные разборки с одноклассником. На это у тебя ума хватает, вдвоём наезжать на мелюзгу на голову тебя ниже?       Генри смотрит в упор на пол, не решаясь поднять взгляд. В этот момент может произойти всё, что угодно. От разбитого лба, носа и виска до полного избиения форменным сапогом отца. Дрожь в коленях начинает увеличиваться, по спине бежит стая мурашек, в голове летают безумные мысли летальных исходов этой ситуации. Опять оценки, опять грёбаные прогулы, но без них никуда, а отец просто не поймёт сына, если начнёт говорить про, что его интересуют друзья больше, чем эти уроки. Хочется тусить, бухать и трахаться, а не просиживать свободное время за низкими деревянными партами.       Сжав ладони в кулаки, Бауэрс чувствует, как они начинают потеть от страха. Да, Генри боится своего отца, боится, что тот может его убить, но Бутч не будет этого делать, он лишь припугнёт неудачника-сына личным способом.       Мужчина обходит сына вокруг, затем резко вскидывает руку и с размаху впечатывает Генри лицом в стену.       — Может, тебя отыметь перед школой, чтобы все видели, кто ты на самом деле? Или заставить отсасывать сыну этой чокнутой жирдяйки, астматику? Или просто спустить шкуру ремнём?       — Пап, — бубнит Генри, слегка дёрнувшись под сильной хваткой отца. Тот слишком быстро придавил его к стене.       Сильные пальцы стискивают волосы Генри у корней. Внезапно Бутч замечает синяк на шее сына и медленно проводит по нему большим пальцем.       — Это что? — свистящим шёпотом спрашивает он.       Колкая щетина, прикасающаяся к коже, невыносимо щекочет, но смеяться совсем не хочется, больше плакать. Генри снова дёргается, прогибается в пояснице так, чтобы не касаться отца, чувствует, как живот приложился к холодной спине. Только бы не начал, не завёлся, не начал бить. Всё, что угодно, только не очередное избиение до потери пульса. Ведь потом ему снова, как забитому чмошнику, ходить в рубашке с длинными рукавами.       — Отец, — хрипит Генри, чуть не заливаясь слезами. Это так на него не похоже. Совсем. В школе он — хулиган, которого обходят стороной за несколько метров, лишь бы не попасться на глаза, но при отце Генри превращается в сопляка, который готов на всё, чтобы он успокоился, даже на самое постыдное.       — Это что? — повторил Бутч, снова надавливая пальцем на след на коже. От Оскара пахнет каким-то пойлом и куревом, ещё потом и чем-то кислым. Одинокий мужчина со своими грязными потребностями, для удовлетворения которых он не стесняется использовать тряпку-сына. — Это засос? Ты давал кому-то, щенок? Тебя кто-то успел трахнуть? — в голосе уже неприкрытая холодная жестокость.       — Н-нет, пап! — уже с явным страхом в голосе шипит Генри, когда Оскар надавливает на метку, оставленную недавно Патриком.       Бутча бесит дрожь в голосе сынули. Он бы не поднимал на него руку, если бы Генри не пытался казаться вожаком и хозяином жизни. По крайней мере, так он сам себе внушал. Это всего лишь наказание. Наказание за ложь, беспардонность, агрессию. За то, что не желает учиться, а, значит, будет работать шлюхой на трассе, обслуживая педиков. За то, что рыдает, как баба.       Жаль, что сейчас Генри не может развернуться и врезать собственному отцу. Жаль, иначе ему бы пришлось ещё хуже, возможно, даже клиническая смерть, после чего Генри отправят в больницу на долгое время, хотя Оскар такого никогда не сделает, даже если будет сильно пьян.       Генри пытается как можно меньше показывать свой страх, но получается нелепо. Каждый всхлип, каждый стон при сжимании волос заставляет Бутча заводиться сильнее. По щеке покатилась прозрачная слеза, упала на шиворот майки и впиталась, моментально исчезнув.       Оскар не желает себе признаваться, что он бы распускал руки в любом случае. Потому что ему нравится чужая боль, особенно боль Генри. Он слишком похож на мать.       Генри сглатывает. Громко, сразу же об этом жалеет. Нет, Бутч не сделает этого, он не поднимет руку на сына, утверждал для себя Генри, но это, кажется, очень наивно.       — П-пап, — стонет Бауэрс, прижимаясь к стенке. В этот момент ему хотелось слиться со стеной, будто хамелеон, закрыть глаза, представляя, что это кошмар. Но нет — это гадкая реальность. Не в каждой семье отец бьёт сына, а тот покорно ложится под него. Не в каждой семье так, как у Генри.       Дёрнув головой, Бауэрс пытается ослабить хватку отца, но у него не получается. Каждое движение, каждая ничтожная попытка — приближение Оскара к линии срыва.       — Генри, сучка ты течная. Ты ведь трахался с кем-то на стороне. Ты раздвигал перед кем-то ноги, сраный педик, — шипит Оскар и швыряет сына на пол, потом с силой бьет в поддых тяжёлым ботинком. Второй удар приходится в пах.       Последний удар. Слишком больно, и Генри не сдерживает стон, как бы ему этого не хотелось. В глазах на мгновение темнеет, словно мир исчез и можно погрузиться во тьму, забывшись.       Генри смотрит на отца, но взгляд всегда переводится в сторону. За что? За то, что Генри впервые полюбил? Да. За то, что он трахнулся с Патриком, но Оскар не знает, с кем у него было.       — П… — хочет снова проговорить Генри, но вместо этого из горла вырывается какой-то хрип, а на ковёр падает несколько капель крови.       — "Папа" ты хотел сказать, гандон использованный? Может, тебе яйца и член отрезать, чтобы ты угомонился и не вставало у тебя на левых педиков? Впрочем, и без отрезания могу. — Снова пинок по самому дорогому. Оскар переворачивает сына на спину и придавливает пах ботинком.       Генри смотрит в потолок, игнорируя все действия своего отца. Ну же, заори. Закричи, мучал себя в мыслях Бауэрс, но всё, что у него было, рухнуло сейчас. За мгновение.       — Хватит, — шепчет Генри, съёживаясь на полу и хватаясь за паховую область — она жутко болит, кажется, Бауэрс перестал её чувствовать. Он закатывает глаза, пытаясь разглядеть улыбающееся лицо отца, но у него не получается. Только темнота, пелена, скрывающая обзор на комнату.       Оскар всё же убрал ногу. Конечно, давно соцопека должна была забрать мальчишку, но в этом городе всем на всё плевать и методы воспитания Бутча остаются семейной тайной Бауэрсов. Полицейский улыбается жестоко.       — Давай, ублюдок — бери в рот для начала.       Он расстегивает ремень джинсов и ширинку, скрывавшую немытый, покрытый густыми волосами пах. Бельё Оскар не носит. Он не мылся после дежурства.       Смотря на отца, Генри чувствует, как глаза медленно наполняются слёзами — сейчас, не будь бы отца, он бы расплакался, как малолетняя девчонка, но Бауэрс не такой, он просто не может, иначе его гордость и честь, те частички, которые остались, в глазах отца пропадут совсем.       — Нет, — осипшим голосом кряхтит Генри, сжимаясь сильнее. Волосы уже совсем растрепались, лезли в глаза, и копна лохмотьев, которая была сзади, вся перевалилась на лицо.       Весь вид, который сейчас предстал перед Оскаром, кричит о том, как сильно Генри похож на его мать — такой же тряпка, когда на него поднимают руку.       — Ого, мальчик взбунтовался, — расхохотался Бутч, жестоко глядя в заплаканные глаза сына, — мальчик умеет говорить «нет». Мальчик решил, что трахнулся с таким же мачо и отрастил железные яйца. Проверим, сволочь? Проверим?       Он достает ремень и начинает лупить отпрыска тяжёлой пряжкой, куда придётся. По плечам, рукам, пару раз по голове.       — Пап, не н-надо, я сделаю в-всё, что зах-хочешь, — стонет Генри, пытаясь подставить по пряжку места, где удары почти не чувствуются, но не получается. Каждый наносимый удар приходился на особо нежные части, и, когда пряжка прилетела в голову, Бауэрс вскрикнул. Громко, пронзительно, но не как баба, его стон раздался эхом по комнате и разбился о стены. Возможно, кто-нибудь и слышал, но не пришёл. В Дерри никто никому не нужен.       Генри смотрит на отца красными от слёз глазами, крепко держится за живот и скрючивается. Оскар дёргает его за волосы. По-хорошему надо бы зайти в душ, перекусить и привести себя в порядок, но Бутча душит злоба. А значит, Генри сделает всё прямо так. Он так боится заслуженного наказания, этот жалкий крысеныш.       Генри зажимается сильнее, упираясь локтями себе в живот, шею чуть ли не выкручивает, чтобы удары не приходились по лицу. Когда Бутч дёргает сына за макушку, тот приоткрывает рот, кашляет, попадая несколькими каплями слюны и крови Оскару на скулы и рот. На его лице снова заиграла безумная улыбка, отражающая превосходство. Можно согласиться с тем, что Бутч сильнее Генри, он надерёт ему задницу, лишь бы тот перестал паясничать, но он никогда не прекратит хулиганить.       Он утыкает сына в пах. Заслужил, всё заслужил, баба в штанах. Одна из тех шалав, что стоят на трассе. Сначала серьга в ухе, теперь засосы на шее. С одной стороны, это хорошо — под рукой всегда найдётся тот, на кого можно выпустить пар, с другой — это просто трусливое позорище, не умеющее за себя постоять.       Генри снова кряхтит, хватаясь дрожащими от нехватки сил руками за ворот рубашки отца, но тут же съёживается, когда на затылке снова сильно сжимают волосы. Когда Бауэрса насильно заставляют уткнуться в пах отца, тот недовольно хмыкает, пытается отстраниться, как-то оттолкнуть, но у него не получается.       — Н-не надо, — цедит из себя слова Генри, чувствуя под тканью штанов​ твердеющую плоть. Только не сейчас, пожалуйста, Бауэрс начал бы умолять, просить прощения за всё, но это уже слишком. Генри пытается отвернуться, но у него не получается, слишком много на него навалилось, и сейчас он чувствует, как шея с трудом поворачивается, хрустя позвонками.       — Не надо? То есть, ты отсасываешь только своим дружкам, дерьмо ты собачье. — Он высвобождает уже твёрдый от желания член из жёсткой джинсы и касается набухшей головкой сухих губ Генри. — Либо ты сейчас работаешь, либо пожалеешь, что вообще родился.       Генри поднимает взгляд на Бутча. Красные глаза, но этого никто не видел — Бауэрс пытался не показывать все свои проблемы, не хотел выставлять их публично, даже не признавал в себе то, что он трахнулся с Патриком. Нет, Генри не отрицает, что ему понравилось, даже наоборот, это было слишком шикарно, расслабляюще, сейчас же Оскар тычет его в свой член, но если Генри не сделает этого — не отсосёт своему отцу, — то окажется избитым, закончит жизнь здесь или в реанимации. Подобного никто не хочет.       Бауэрс сглатывает, громко и противно, зажмуривается и берёт в рот головку члена, ведёт языком, но потом тут же вынимает, отхаркиваясь.       — Значит так, Генриетта, девочка моя, — когда отец начинал говорить таким тоном, это уже было невероятно опасно, — ты шлюха. Ты пошла по рукам. Так изволь соответствовать. — Он вынул пистолет из кобуры и ударил сына по лицу.       Генри сплёвывает слюни на ковёр. Чувство настолько мерзкое, что просто невозможно не сплюнуть, а то и блевануть. Бауэрс зажмуривается, когда удар приходится по лицу, место удара моментально становится красным, и Генри шипит. Нет, не от боли, а от того, что он сейчас делает, не осознаёт свои действия, как раб, готовый на всё, лишь бы его не ударили. Бауэрс падает на спину, уже не успевая сдержать слёзы, закрывает лицо и глаза руками, чтобы отец этого не увидел.       Оскар зло усмехается.       — Я смотрю, толку от тебя сейчас мало. Значит, бери себя и швабру в руки и приводи в порядок комнату. Потом с тебя ужин и бухло. Как закончишь, зайдешь ко мне, — спокойствие в голосе Бутча обманчиво, но он понимает, что ещё чуть-чуть и сын перейдет грань, когда человеку всё равно и откажется выполнять что-либо, а потом он — Бутч — сорвётся и забьёт его до больницы.       Генри кивает, приподнимается на локтях, провожая взглядом Бутча. Если он попытается сбежать, то получит больше, сейчас лучше просто повиноваться, но Бауэрс так ненавидит это. С кряхтением Генри встаёт, опираясь о прикроватную тумбу, и кладёт ладонь на пах — у него чуть не встал, чёрт, как такое возможно? Когда встаёт на собственного отца.       Взяв валявшееся на полу вещи, Бауэрс быстро разложил их по местам, протёр влажной тряпкой пыль и вышел. Осталось только достать пиво из холодильника. Быстро спустившись по лестнице, Генри тихо забегает на кухню, достаёт несколько зелёных бутылок алкоголя и ставит их на стол. Он хотел стащить это пиво для Патрика, а нет, оно достанется отцу.       — Всё, — оценивающе шепчет Генри и поднимается по лестнице в свою комнату. Он полностью проигнорировал тот факт, что Оскар позвал его к себе, да Бауэрс догадывается, зачем именно, поэтому Генри заходит в свою комнату, последний раз окидывая взглядом фигуру отца, скрывшуюся за поворотом.       Оскар, не дождавшись сына и допив пиво, направляется к Генри. К счастью, он вымылся, и от него больше не тащит немытым телом.       — Ты плохо меня слышал? Какое слово из «иди ко мне в спальню после того, как всё сделаешь» было тебе непонятно? — шипит Оскар, резко схватив сына за космы. Дуло пистолета заблестело прямо у глаз Генри.       — П-прости, я не услышал, — очень тихо, как мог себе под нос бубнит Генри, сильнее сжимаясь. Будь он ссыклом, давно бы расплакался, упал на колени и начал молить, но нет, он говорит, что не услышал слова отца, хотя это совсем не так.       Генри следит за рукой мужчины, как он достаёт пистолет и наставляет на сына. Ему сейчас захотелось закричать, сказать, чтобы он наконец выстрелил и прекратил мучения. Бауэрс не хотел страдать, каждый раз подлезать под отца, принимать насилие, но что может жалкий пацан против своего отца? Ничего, особенно против Бутча.       — Я н-не могу, — с дрожью в голосе говорит Бауэрс. Пару секунд назад ему верилось, что всё обойдётся, но это не так, далеко не так.       — Не можешь? Что же тебе мешает в этот раз? Столько раз не мешало, а теперь вдруг мешает? Ты давно не целка, Генри, ты делаешь это профессиональнее последней портовой бляди, так что вперёд, — Бутч в очередной раз высвобождает налившийся кровью орган, уже представляя, как он вгонит член в мягкий влажный податливый рот сына, как тот будет скользить гибким горячии языком по стволу, обводя набухшие вены, как он — Бутч — упрётся головкой в глотку мальчишки. Цепкие пальцы сжимают пряди волос Генри, а Оскар, ухмыляясь, рассматривает запрокинутое лицо сына.       — Отец, — с хрипом произносит Бауэрс, зажмуриваясь. Зубы сжимаются, он пытается бороться сам с собой, когда возбуждение тёплым чувством приливает к паху. Как не вовремя, блядская похоть.       Генри пытается сглотнуть, кадык отчётливо дёргается, давая с трудом пройти слюне. В штанах становится тесно, и брюки предательски слышно трещат, Бауэрс дёргается, пытаясь скрыть складку на штанах, но выходит не так, как хотелось бы, парень чувствует, как рука сильно сжала волосы на затылке.       — О-о, да ты возбужден. Да тебе плевать, кто и в какую дырку тебе суёт, более того, ты наверняка рад, когда тебя дерут как девку. И ты после этого называешь себя мужиком. Мне отстрелить тебе твоё подобие члена, твареныш? — Бутч шипит разъяренной коброй, потом срывается на совершенно безумный смех и касается головкой плотно сжатых губ. — Открывай рот, Генриетта, сейчас же.       Генри про себя корит своё тело, что не может сдержать собственных чувств, ведь он всегда их выплёскивает наружу, избивая Лузеров или тех, кто выведет его из себя. Бауэрс сглатывает, слегка приоткрывает рот, обдавая член Бутча горячим дыхание, берёт его в руку у основания, немного сдавливая.       — Отец, — хнычет Генри, стараясь не показывать всё то отвращение, с которым он заглатывает головку члена отца.       — Рот тебе не для разговоров дан, — рыкнул Бутч, стискивая грубо волосы мальчишки, — живо.       В глазах его появляются те самые искорки, которые грозят Генри болью. Огромным количеством боли. Он давит нетерпеливо на затылок сына.       — Живее, ну?       Генри вбирает в рот член до половины, но тут же отхаркивается. Тошнота, моментально накатившей волной, заставляет Бауэрса схватиться за горло, но руки поднимаются на пальцы отца. Генри пытается сам разжать его тесно сжатые ладони. Парень сплёвывает на пол, жмурится и упирается на руки, склоняясь.       Бутч озверел от такого игнорирования его приказов. Рывком сгрёб Генри с пола, вздёрнул на ноги. Железная хватка пальцев сдавила горло сына, не давая вдохнуть. Полузадушенного Генри вжали лицом в стену, а сам Бутч расстегнул ему другой рукой ремень джинсов и сорвал их, спустив до колен.       — Не хочешь сосать — получишь член в другое место. И не думай, что я соизволю тебя готовить, ты, пидор, и так примешь хоть член, хоть дуло пистолета, хоть бутыль из-под бухла, — рычит бешено Бутч, больно стискивая ягодицы сына.       Генри стонет, когда чувствует отцовские руки на своей коже. Слишком больно. Бауэрс готов молить Бога, в которого не верит, ради милости.       — Не надо, па-ап, — сквозь слёзы хныкает Генри, сжимая ягодицы. Когда джинсы с шуршанием упали на пол, Бауэрс понял, что Бутч не отступит, видя голый зад сына.       "Какой же ты сейчас жалкий", — пронеслось в голове Генри, и он упирается лбом в холодную стену. Выхода из этой ситуации нет, несмотря на то, что можно просто поддаться и вывернуть все козыри, расставив ноги и наконец закончить всё это.       Это жалкое подобие сопротивления, эти напряженные тощие ягодицы возбуждают Бутча до боли внизу живота. В такой зажатый анус вгонять член было бы безумием, поэтому он приставляет дуло пистолета промеж ягодиц сына.       — Выбирай, чем сегодня мне тебя трахать. Последний раз предупреждаю.       Генри сильнее сжимается и качает головой. Если выбор даётся между самым ужасным: членом и дулом пистолета, Генри выберет первое. Он не хочет орать от того, что его анус разрывает железо.       — Пр-пр-прости, — пытаясь выдавить из себя слово, которое сразу же поставило его в статус «труса» перед отцом, хотя… Генри и не поднимался в его лице, Бауэрс шепчет сквозь слёзы, пытается сдержаться, даже если он это кому-нибудь расскажет, а это маловероятно, ему никто не поверит, только если Патрик поможет забыться, затянуться годным косяком. От нахлынувших воспоминаний Генри немного расслабляется, чувствует, как дрожь в коленях начинает медленно отступать, но волнение и страх покидать разум Бауэрса не собираются.       Оскар вгоняет ему насухо, больно и резко. Растягивать зад сына он не собирается. Мальчишка может орать, сколько вздумается. Кровь? Ерунда, отлежится, в конце концов, в аптечке есть вата и спирт и прочие антисептики. Тем более, сейчас каникулы, ему будет только полезно не мотаться по городу и не страдать бездельем.       Он качает бёдрами грубо, резко, с силой протискиваясь в узкий, несмотря на то, что это далеко не первый их раз, проход.       — Не-ет, — кричит Генри, когда в него входят, сжимает кулаки, ногти впиваются в кожу с такой силой, что остаётся маленький кровавый след.       Бауэрс готов орать во всё горло, но кто услышит? Даже если услышат, никто не придёт, пройдёт мимо, непонимающе и с отвращением оглядываясь в сторону звуков. Генри кусает ладонь, оставляя явные следы. Ему больно, но предательское наслаждение заставляет прогнуться в пояснице.       Бутч обвивает рукой тонкую талию сына — мальчишка гибкий, крепкий, спортивный. Его бы энергию да в нужное русло… Мог бы участвовать в состязаниях, мог бы быть звездой школы. Но слишком жалкий, слишком слабовольный, слишком желает прославиться в другом русле. Слабак гоняет ещё более слабых, самоутверждаясь. Ну что же, пусть будет так. Толчок, ещё толчок. Внезапно сын выгибается изящно, и Бутч чувствует пульсацию внутри.       — О-о-о, а тебе нравится, когда тебя ебут, как последнюю шлюху. Может, мне забрать тебя в сауну к друзьям, а, Генри?       Бауэрс шипит, когда отец входит в него до половины. Он мотает головой, пытается как-то изловчиться, извивается в руках отца для большего удобства. Раньше Генри думал, что трах возле стены это прикольно, кайфово, но, как оказалось, просто ужасно, неудобно.       — Медленнее, прошу, — шепчет Бауэрс, сжимая ладонь отца на поясе. Неужели он так просто забылся? Да, он не готов так просто отдаться любому, но раз уж Бутч хочет трахать сына, пускай это будет нежнее.       — Может тебе ещё ванну с вином и лепестками роз? И крем из взбитых сливок с клубникой на член, чтобы ты эротично слизывал? — заржал пьяно отец. — Заткнись, пока не выебал тебя бутылкой из-под пива. — Но все же замедлился, позволяя передохнуть. Более того, положил ладонь на член сына, слегка поглаживая и царапая легонько ногтями головку.       Генри тихо начал стонать себе в руку, пытаясь сдержаться, но у него не получалось. Отец слишком хорошо умеет ласкать член, предоставляя маленькую, отвлекающую от перевозбуждения боль.       Сжав кулак, Бауэрс упирается в стену, прогибается сильнее, чувствуя, как Бутч замедляет темп, давая сыну привыкнуть, отдышаться. Губы все искусаны в кровь, по уголку рта стекает алая капля и тянется бордовой полоской ниже, капая на руку Оскара.       — У тебя стоит, Генри. И ты после этого будешь утверждать, что ты не пидор? До меня доходили слухи, что ты шпилишься со своими миньонами, а вот бабы тебе не дают, золотце, потому что ты сам баба в душе, — шепчет Оскар, гладя живот сына и порой небрежно проводя пальцами по стволу.       — Н-нет, — сквозь стоны отрицает Генри, сжимая ладонью руку Бутча.       Парень сплёвывает на пол, смотрит вниз, изредка поворачивая голову в сторону отца, быстро облизывает потрескавшиеся с кровью губы и отворачивается, как только чувствует на себе взгляд Оскара.       Неужели Генри и правда хочет, чтобы Бутч его жёстко отодрал? Может и так, с Патриком этого не сделаешь, ведь Хокстеттер всегда снизу, он просто не может вести, не может.       Опустив голову, Бауэрс сильнее сжимает ладонь Оскара, сам насаживаясь на член отца и громко стонет сквозь сжатые зубы.       — Ну я не отрицаю, что это ты их трахаешь, ты на них посмотри. Виктор — крашеный пидор, Патрик ебанутый на голову, достойные партнеры. — Потом Оскару стало не до разговоров. Он ускорился и, почувствовав отклик тела сына, стиснул его член у основания, не позволяя получить разрядку.       Генри сильнее кряхтит, облизывает губы и пытается перевернуться. Сука, это уже слишком, он хочет, чтобы его оттрахали, нет, как же Патрик? Его узкий, нежный анус? Бауэрс не может всё так бросить, но и сопротивляться сил уже нет.       Генри делает пару толчков в руку Бутча, пытаясь представить, что это Хокстеттер, но у него не выходит, слишком тесно. Парень закидывает голову назад, упираясь макушкой в лоб отцу, отчего тот что-то прохрипел.       Бутч выждал паузу и несколько раз качнул бедрами, задевая ту самую точку внутри сына, потом разжал пальцы, стискивающие основание члена Генри и позволяя тому кончить на старые обои.       — Потом сам всё отчистишь, — прошипел он на ухо Генри, дыхнув алкогольными парами       Бауэрс с хриплым стоном кончает, чувствуя, как рука Бутча отпускает его член, рвано выдыхает. Разворачивается в сторону лица Оскара. Так близко, так мерзко, пахнет пьянящим алкоголем; Генри смотрит вниз, избегая встречи взглядами с отцом, закусывает губу. Считанные миллиметры, отделяющие губы Бутча от губ его сына.       Дрожащими руками Генри обхватывает член отца, плавно начиная двигаться.       Оскар больно схватил его за подбородок и заставил посмотреть в лицо.       — Не руками, Генри. Ртом, родной. Ртом. И только попробуй воротить нос, — зашипел он угрожающим шёпотом.       Бауэрс послушно опускается вниз, медленно, пытаясь отдалить момент неизбежного, смотрит на набухшую, сочащуюся головку, ведёт по ней языком. Упирается одной рукой о бедро отца, ведёт вверх, вынимая член до конца, обдаёт его горячим дыханием.       Это так низко, противно, но дико возбуждает. Генри кладёт вторую свободную себе на член, сдавливая. Оскар замечает его движение.       — Сам кайфуешь, вижу. Работай, и чтобы не халтурил.       Дальше ему стало не до разговоров. Так сладко было двигаться в горячей влаге рта сына. Оскар даже, забывшись, нежно ласкает затылок юноши.       Генри закрывает глаза, пытаясь не блевануть, сдерживает силы, как может, сжимает чуть сильнее ладонь у основания и поднимает взгляд.       Облизнув головку члена, Бауэрс вынимает его, снова кладёт орган на язык, медленно проведя пальцем по выступающим венкам.       — Хочешь отделаться дрочкой? Не надейся, — Бутч хохочет зло и жестоко. Потом давит на затылок, не особо заботясь о чувствах и ощущениях сына. Не сдержится — будет слизывать собственную блевотину с пола. Этих эмоций Бутчу не хватало с тех пор, как он ушёл в обычные полицейские из тюремных надзирателей. Сын с лихвой давал возможность удовлетворить свои физические и психологические потребности.       Бутч вбивается в горячую глотку, упираясь в мягкое нёбо, и изливается бурно и глубоко. Задумчиво и расслабленно поглаживает шевелюру сына.       — Одно удовольствие трахать любую из твоих дырок. Хоть на что-то ты годишься, Генри. Молодец, что глотаешь, меньше убираться придется. Наловчился. Спокойной ночи, мой мальчик, — небрежно роняет он и выходит из комнаты.       Никогда Бауэрс просто не отделывался обычным минетом, отец всегда заставлял его прогнуться, даже сейчас. Пускай это приносит наслаждение, когда Бутч жёстко вдалбливается в узкий анус сына, но для Генри это мерзко, низко, слишком стыдно. Да, он готов спорить, что это уже не первый, не последний раз. Будет больно даже после этого ужасного вечера, будет больно, когда Бауэрс будет это вспоминать.